Пять невест и одна демоница. Книга 1 [СИ]

– Ей тоже страшно, – брат все-таки заговорил. – Посмотри. Она не привыкла, чтобы так, чтобы столько людей вокруг. И шум, и запахи. Её все это пугает не меньше, чем тебя.

– И что делать?

– Подойти, – он сам подвел Теттенике, пусть это и было нарушением обычая. Но молчат.

А они идут.

И чем ближе подходят, тем ближе лошадь. У нее узкая грудь. И шея гнутая, лебяжья, лоснится от пота. Кобылица мелко вздрагивает и перебирает ногами. Тонкие какие. Всегда удивляло, что лошадь большая, а ноги тонкие. Как только держится.

Оскалилась.

Всхрапнула.

Попятилась, но отступить ей не позволили. Держат крепко.

– Тише, – произнес брат очень мягко, и не понять, кому он это говорил: Теттенике или кобылице. Как её зовут?

– Огонек, – Теттенике с трудом говорила, язык сделался тяжелым, да и не только он. Но ей хватило сил протянуть руку. И раскрыть ладонь.

Корочка хлеба.

Пара крупиц соли. Брат посоветовал. Листик бы потянулась к угощению. Она брала его осторожно, одними губами, а эта… клацнули зубы.

Пугает.

– Тише, – она старалась подражать брату. Тот всегда ладил с лошадьми. И руку протянула, коснулась гладкой шеи. Какая горячая. И лошадь замерла, прижав уши к голове. Глаза её, налитые кровью, вращались. Из ноздрей вырывалось дыхание.

Сиплое.

А главное, все смотрят.

– Это старуха, – Теттенике поняла, что умрет. Вот здесь, на глазах у всех. Или лошадь её убьет, или отец. Тут же пришло понимание, что отца она боялась куда сильнее.

– Старуха придумала, – она протянула кусок хлеба к лошадиной морде и та вдруг подалась, коснулась ладони. Толкнула, но хлеб взяла. Тоже аккуратно. И в душе вспыхнул робкий огонек надежды.

– Может, и так. Я с ней разберусь, – пообещал брат. – А ты… ты просто не бойся. Лошади чувствуют страх.

Теттенике кивнула.

Он это говорил. Не раз и не два, и она тоже повторяла, всякий раз. Но одно дело – знать, а совсем другое – справиться. В том числе и со страхом. Она сглотнула ком в горле и провела ладонью по шее.

– Успокойся, моя хорошая… я не сделаю тебе дурного… мы подружимся… хочешь, я расчешу твою гриву?

Лошадь слушала.

И когда Теттенике запела – слова она знала давно, но почему-то с песней никогда не получалось. Сбивалась постоянно. И собственный голос казался не таким, неправильным. А теперь вот вышло. И лошадь слушала. И не только лошадь.

Тихо как.

Она погладила и бок, сквозь белоснежное покрывало, которым накрыли лошадиную спину.

Сейчас.

Надо вдохнуть. Сказать себе, что это… это просто лошадь. А Теттенике – сумеет. Вдохнуть. Вдеть ногу в стремя и… рывок.

Тишина.

Лошадь от неожиданности приседает, готовая взвиться на дыбы. Она почти дикая, но теперь… теперь нет обратного пути. И Теттенике ложится на спину, обнимает шею руками, и шепчет, шепчет слова древней песни, дарованной их народу во усмирение табунов.

Наверное, в этих словах что-то есть, если кобылица успокаивается.

И вздыхает так, почти покорно.

И голову склоняет.

– Отпускайте, – голос отца доносится откуда-то издалека. И хочется обернуться, но нельзя. Песня не должна смолкнуть, пусть язык и тяжел, из-за трав тех, что горечью сводят горло, но нельзя. Если Теттенике замолчит, то лошадь очнется.