Если любишь - солги

— Что ж, — вмешался Аврелий. — На этом первую часть демонстрации объявляю законченной.

Он освободил Оскара от шлема и ремней.

— Вы вправе задать вопрос: а не было ли увиденное представлением, которое мы разыграли по взаимному уговору? Я верно истолковал скептическое выражение на вашем лице, Роберт?

— Вы просто ясновидец, — сухо отозвался профессор.

— Ни в коем случае, — улыбнулся Аврелий. — Но я представляю себе ход мыслей учёного.

— Любой трезвомыслящий человек усомнится, — заметила Евгения.

— Именно так. Поэтому предлагаю желающим испытать действие прибора на себе, — Аврелий указал на кресло. — Добровольцы есть?

Духи земли, только не это...

— Я! — Ливия вскочила с кушетки с проворством маленькой девочки, которую позвали играть в салки.

— Браво! — поддержали её Оскар и Марсий. — Вы удивительно храбрая девушка!

Евгения обратилась к профессору:

— Роберт, честно говоря, я ожидала, что вы вызоветесь первым. Как мужчина и как человек науки. Чтобы убедиться в действенности прибора, надо испробовать его самому.

— Благодарю за честь, — Барро поклонился, — но я предпочту остаться наблюдателем. Вы позволите рассмотреть устройство поближе?

Ливия бросила на Евгению торжествующий взгляд:

— Вот видите, а вы говорили, что женщины в нашем мире на вторых ролях!

— Вы уверены, милочка? — обеспокоенно спросила Иоланта.

Ливия с видом победительницы уселась в кресло, Оскар и Марсий вдвоём привязали её к подлокотникам и водрузили на голову шлем, как королевскую корону.

— Итак, кто начнёт? — спросил Аврелий.

— Если позволите, я, — вызвалась Иоланта. — Скажите, Ливия, сколько вам лет?

В дивных ночных глазах промелькнул испуг, смуглые щёки потемнели, но ответила красавица с вызовом:

— Двадцать девять!

— О, это не так много, — уверила её Иоланта, — не стоит расстраиваться.

Я вдруг поняла, что прямодушная бестактность Ливии вызывает у меня меньшее неприятие, чем змеиная любезность Иоланты.

Даже Евгения вступилась за красавицу:

— В самом деле, дорогая. Мне, например, тридцать один, и я нисколько не грущу.

Выглядела она не старше двадцати пяти, но все знали — почему.

— Вы мажисьен, — улыбнулась Иоланта, — и проживёте на свете вдвое дольше, чем я или наша милая Ливия, и даже на закате дней сохраните цветущий вид, чего не скажешь о нас, женщинах, лишённых магнетического дара. Взгляните на юную Верити. Как она прелестна и свежа и как чудесно смотрится рядом с вашим братом. Но пройдёт двадцать лет, и их можно будет принять за мать и сына.

Уже в тот момент, когда она назвала моё имя, было ясно, что хорошего ждать не стоит. От общего внимания у меня загорелось лицо, но когда Иоланта договорила, жар смущения превратился в жар гнева и сжёг барьеры самоконтроля, которые я так тщательно выстраивала, собираясь в "Гиацинтовые холмы":