Ц 6 (СИ)

— Я готов, — вытолкнул Кириленко.

— Тогда на борт. Сегодня как раз четверг, день Перкунаса. Божок нам в помощь, хе-хе…

Сходни едва выдержали тушу Петериса, даже мотобот качнулся, кренясь. По дощатой обшивке было набито через трафарет: «Перкунас».

Боязливо нащупывая ногами поперечины, бывший член Политбюро перебрался на зыбкую палубу. Крошечная, прокуренная каютка пряталась под остекленной рубкой, но спускаться туда не хотелось.

Деревянные лавки, отполированные рыбацкими седалищами, а посередке столик из выскобленных досок — на него выставляют миски с варевом, льют водку в захватанные стаканы, хлещут замусоленными картами. Крашенные фанерные стенки заклеены красотками из польского «Экрана», а в гулкие борта шлепают волны. Как техничка мокрой половой тряпкой…

Нет уж, лучше остаться в этом… как его… кокпите. Кириленко устало присел на скамью, сколоченную из реек, и оглянулся. Юрмала почти безлюдна, не сезон. Кое-где светятся редкие окна, а за соснами, вдоль пустынного проспекта Гагарина, горят фонари, путая столбы со стволами.

«Беглец… — сумрачно подумал Андрей Павлович. — Хуже — перебежчик…»

Непривычная тоска поджала сердчишко. Странно… Будучи у власти, ему никогда не приходилось горевать, тосковать, отчаиваться. Хотя чего тут странного? Что за горе могло быть у человека, имевшего всё? А вот, как лишился чинов и званий…

«Да уж хрен! — озлобился Кириленко. — Я вам всем еще устрою!»

— Мы плывем или как? — резко выдал он.

— Мы идем, — прогудел рыбарь невозмутимо. — В это время погранкатер должен как раз проходить мимо устья Лиелупе на юг. Пока он завернет обратно, мы успеем проскочить. Так что… До Швеции тут недалеко!

Отбросив швартовы, он завел дизель. Тот ворохнулся в утробе суденышка, где-то под единственным пассажиром, и глухо взревел, пуская дрожь по корпусу. Погоняв движок на высоких оборотах, Петерис дал малый ход — и погасил огни.

Ночь темна, море спокойно. Туман, правда, редкий, рваный, но «Перкунас» низко сидит в воде, погранцы могут и не заметить… Лед всего дня два, как сошел, больших льдин быть не должно, сносит всякую мороженую мелочь. Колотун, но хоть ветра нет…

Тихонько стуча дизелем, мотобот свернул к устью, и вышел в море. Балтика встретила качкой, но терпимой — нос плавно задирался и опадал, с горки на горку, с горки на горку…

…Кириленко сходил в каюту и вернулся на палубу, кутаясь в клетчатое одеяло. На перепаде стужи и ростепели донимала не холодина, а мерзкая сырость. Вроде и оделся потеплее…

Он снова повернул голову к покинутой земле. Грань между водой и твердью была неразличима, однако размытые огоньки вдоль Рижского взморья четко отделяли сушу. Территорию СССР.

Вернется ли он сюда, хоть когда-нибудь?

— Вернусь! — шепнул Андрей Павлович непослушными губами. — А то как же! Скинем тебя, Ленька, ни дна тебе, ни покрышки, и посадим взаместо… А хоть бы и меня! Ох, я вам и устрою…

…Берега Советской Латвии утонули за мутным горизонтом, и Кириленко съежился, теряясь в промозглой тьме. Умом он понимал, что море Балтийское — большая лужа, но душу выстуживал ужас. Нескончаемый простор — и тьма над бездною…

Вдруг стеклянная будка осветилась слабым желтым светом, и Петерис обернулся, удерживая штурвал одной рукою.

— Прошли терводы! — довольно загудел он. — К утру будем на Готланде!

Андрей Павлович не ответил — «бывший» грезил будущим величием. Триумфальный приезд… Нет-нет, прилет! Его «Боинг» сядет в Шереметьево — и он спустится по трапу, снисходительно помахивая ликующей толпе, шагнет на красную ковровую дорожку, а почетный караул…

Соленая волна плеснула в борт, брызгаясь холодной водой, и Кириленко вздрогнул, выныривая из мечтаний в сырые и мерзкие потемки. Прерывисто вздохнув, он плотнее затянул одеяло. До Шереметьево еще далеко…