Дочери человеческие

На самом краю обрыва росла дереза. Может, это она помешала матери сделать те несколько шагов, которые могли бы кончиться для Лады ничем?

«Как мало я знаю о маме, — думала Лада, — только то место, где ее нашли, дом, где я родилась, а она умерла от воспаления легких, и могилу на кладбище здесь, в Струмке. И еще знаю, что звали ее Марией. Об отце и того меньше, одно имя — Георг. Даже фамилию не знаю. У меня фамилия матери — Русет. Хорошо, что сохранилась ее метрика…»

Лада знала, что папа Митя пытался найти ее родственников в Кишиневе, но так и не нашел. Да и зачем ей какие-то родственники, если у нее есть папа Митя, и был еще дед Степан и бабушка Невена. Но папа Митя не соглашался, он говорил, что вот и его самого считали погибшим, а он выжил, пришел домой, и какое это было счастье для его матери и отца. Возможно, и ей, Ладе, обрадуются, и она принесет кому-то счастье.

— Мне никто не нужен, — отвечала ему Лада, — кроме тебя. Ты мне очень нужен. Ты — мой отец, и я тебя не покину ради каких-то незнакомых мне родственников.

У папы Мити большой шрам — от виска до подбородка, через всю щеку. Может, из-за этого шрама отказалась полюбить его тетя Шура? Значит она слепая, если не видит, что папа Митя красив даже с этим шрамом, может, даже еще красивее со шрамом. Куда она смотрит, эта Кострова Александра Андреевна, председатель колхоза, которую все считают умной и даже красивой женщиной? Ведь нет на всем белом свете лучшего человека, чем папа Митя, даже Женька и тот любит его как отца, и Лада не сердится на него за это. Пусть любит. Папу Митю есть за что любить.

Лада уселась среди зарослей дерезы и долго думала о несправедливости жизни, которая не позволяет быть счастливым ее папе Мите.

Потом она спустилась с обрыва, держась за выступающие из бурой глины такие же бурые камни, и выкупалась в море. Она долго плавала, потому что плавать ее научил папа Митя, и она не боялась заплывать далеко, так далеко, что берег становился едва различимым. Выйдя на берег, она отжала трусики и лифчик, подождала, пока они просохнут и полезла наверх, все так же цепляясь за камни. Она лезла, как ящерица — легко, проворно, не боясь высоты. Лада спешила, потому что надо было еще посмотреть на заход солнца, а это лучше наблюдать сверху, с обрыва. Правда, и тут, у самой воды, все было видно как на ладони — солнце заходило в море, но с обрыва это получалось так, вроде бы стоишь на балконе театра и смотришь, как впереди и внизу раскрывается необычайное зрелище, а ты не боишься, что кто-то заслонит его, помешает увидеть малейшие детали.

С обрыва Ладе были видны желтые полосы отмелей и темные, коричневатые пятна водорослей. Это — вблизи берега, а дальше простиралось тугое, будто свеженакрахмаленное полотнище моря. Солнце висело низко, теперь оно будет скатываться с быстротой, которая заметна глазу. Вот оно коснулось воды, край солнца растекся, как бы расплавившись, и солнечный диск стал похож на перевернутый вверх дном горшок. Горшок все тонул и уже стал напоминать алый зонтик. Затем это уже был просто серп месяца. Но и он превратился в небрежный мазок киноварью, — такие закаты любит писать Дана. Она берет краску, которая называется киноварью, и делает небрежный мазок. На всех этюдах Даны такой закат и остается, сколько бы ни смотрели, а этот, настоящий, погас тотчас. Дана любит говорить: «Надо спешить, чтобы ухватить натуру». Как же, ухватишь! Ведь все происходит так стремительно, все меняется буквально на глазах: и море, и небо, и земля, и даже сам воздух. Все это не сравнить ни с какой самой прекрасной картиной, потому что картина мертва. Нет, она, Лада, не станет художницей, потому что она не хочет ловить природу, как кота Пима за хвост. Пим и тот вырывается, потому что любит свободу. Даже на Пима лучше смотреть издали, так, чтобы он не замечал, что за ним следят. Тогда Пим — сам собой.