«У всех у них были блестящие перспективы, незаурядные способности (двое были талантливыми, трое одаренными, остальные гениями), они подавали надежды, составляли «цвет» научной молодежи, служили примером и грозили «перевернуть». Они были возмутительно молоды (на каждого приходилось в среднем 0,25 жены и 0,16 детей), зато средний теннисный разряд доходил до трех с половиной, зимой они ходили на лыжах, летом говорили, что презирают футбол. Они могли стерпеть любое обвинение в невежестве, но смертельно обиделись бы, если кто-нибудь усомнился бы в их умении плавать с аквалангом. Все они печатали статьи в физических журналах, подрабатывали в реферативном журнале. Тех академиков, которых они обожали, они звали Борода, Кентавр, Шкилет, остальных считали склеротиками. Они всячески старались показать, что им нравится то, что бранят или осуждают. Яростно защищали экспрессионистов, но никто из них толком не знал, что это такое. Они нахваливали конкретную музыку и в то же время аккуратно ходили в филармонию, стояли в очереди на концерты приезжих знаменитостей и восторгались Бахом».
Д. Гранин. Иду на грозу
«В Ленинградском государственном архиве литературы и искусства хранится обильная почта, связанная с романом «Иду на грозу». Есть письма ругательные, особенно от нескольких учителей-словесников, возмущенных «жаргонизмами». Есть и обвинительный трактат, свидетельствующий прежде всего о слабом уровне эстетического развития корреспондента: «В романе «Иду на грозу» автор облил грязью не только советских ученых, но и нашу советскую общественность. Все герои — карьеристы, погрязшие в эгоизме».
Упоминаю об этом только ради объективности, потому что такие отзывы тонут в хоре голосов благодарных и восхищенных. Пишут профессора, студенты, строители, литераторы, школьники.
«Многим людям хочется быть хорошими, но не всегда они понимают, что для этого сделать. Роман показывает, что в трудных обстоятельствах человек может быть хорошим, должен быть хорошим».
«Дочь сказала мне: «Я подозревала, папа, что в науке надо драться. Но подозревала вообще. Сейчас я знаю это гораздо более конкретно».
«Ах, как необходим, как настоятельно нужен был этот роман… Конечно же, это самое нужное в нашей литературе со времен «Тихого Дона».
И вот, пожалуй, наивное, не очень грамотное и все-таки самое красноречивое письмо от девочки 16 лет: «Теперь я уж точно знаю, что всю жизнь буду стараться быть человеком. Может быть, для этого и пишутся книги».
В. Финк. Необходимость Дон-Кихота
«Более десяти лет отделяют «Иду на грозу» от повести «Эта странная жизнь» и четверть века от повести «Зубр». Но удивительно ли, что на протяжении столь долгого времени «взаимоотношения» науки и нравственности остаются для Даниила Гранина мало сказать излюбленной темой творчества, вернее и точнее — без устали осваиваемым плацдармом жизни, влекущим, как поле магнитного притяжения?»
В. Оскоцкий. Четверть века спустя (Нева. 1988. № 6)
«На границе двух разных периодов творчества Гранина, в 1962 году, он издал книгу очерков под многозначительным названием — «Неожиданное утро». Ведь утро — общепринятый символ начала, а неожиданность в этой книге создается тем, что человек, путешествующий по разным странам, обнаруживает вовсе не то, что предполагал увидеть. Помните — едешь в Индию, открываешь Америку. Открытия Гранина связаны с тем, что в послевоенную эпоху он видит жизнь вовсе не той, о которой когда-то мечталось. И как вывод нередко возникает крушение иллюзий, наивности, надежд на стремительное обновление мира».
В. Финк. Необходимость Дон-Кихота
«Хрущев любил часто собирать писателей и произносить речи. Отбросит заготовки, и начинается словоизвержение. Чего только не наговорит, ведь не остановишь — полный хаос.
Вытащил на трибуну Андрея Вознесенского, стал кричать на него:
«Получайте паспорт и уезжайте! Я не могу спокойно слушать подхалимов наших врагов!»
Вдруг он ткнул пальцем в зал:
— Кто там в очках уткнулся? — и потребовал на трибуну. Это был молодой художник Голицын.
Обрушился на него.
Сперва я думал, что его раздражала красная рубашка Голицына, но потом понял, что это была наводка Ильичева, и на других тоже он наводил.
Был объявлен перерыв. Мы вышли на лестницу покурить. Евтушенко, Аксенов, Твардовский, Голицын, Роберт Рождественский. Молчим, подавленные погромом, хамством, злобой. И тут вдруг Александр Трифонович Твардовский без тени улыбки скучающе спрашивает:
— Ну, ребята, что новенького?»
Д. Гранин. Причуды моей памяти
«После нашумевшей выставки художников в Манеже Хрущев снова собрал деятелей искусств. Там он рассвирепел, досталось Эрнсту Неизвестному, возмутила его фигура из бронзы, он начал кричать, ругаться: «На что идет дефицитный материал?» Женя встает, подходит к столу и говорит: «Никита Сергеевич, напрасно вы так обрушились на Неизвестного, он воевал, и что вы из него делаете антисоветчика?» Хрущев сказал: «Горбатого могила исправит». И тут вдруг Женя выпрямился, будто выше стал, и говорит: «Хватит! Хватит исправлять людей могилами!» Это был такой удар, что Хрущев промолчал. Он вообще очень находчивый был человек, но тут не нашел что сказать».
