Электронная книга - «Черный гусар». Краткое содержание книги:
ГГ неплохо помнит историю, но совершенно не разбирается в физике, химии, военных изобретениях, смертоносных патронах и ядерных зарядах. Так что здесь не будет прогрессорства, невероятных промышленных «рывков» и патентов на новейшие самолеты и атомоходы.
Неспешное и плавное начало, описание повседневности. ГГ приобрел одну уникальную способность, и применив ее, спас цесаревича Николая. И теперь история пошла иным путем.
Бухарский поход. Исторические персонажи.
– Ничего, справимся. Гусарам не привыкать, – отшучивался я, поддерживая честь полка.
После Оренбурга дороги резко ухудшились. Почтовые станции в основном обслуживали киргизы. Лошадей у них было великое множество, но для нашего дела они подходили плохо – слишком маленькие, хоть и выносливые. Да и верблюды годились лишь для перевозки грузов. Полк обзавелся ими в большом количестве и они, везущие повозки, обвешанные мешками и сундуками, растянулись на многие версты. Ветераны пугали молодых тем, что верблюд животное вредное, и может пережевать незадачливого седока меж своих горбов, случаи, мол, были. Находились и те, кто верил.
Обычно выходило так, что разведывательная команда и первый эскадрон покидали очередную почтовую станцию, а на наше место приходил второй или третий эскадрон, затем четвертый, пятый и шестой, а уж после до станции добирался и обоз. Как таким множеством людей, лошадей, верблюдов и грузов управлял подполковник Веселов, я не представлял. Князь Ухтомский даже придумал каламбур, что «Веселову ныне не до веселья».
Ночевали либо в поле, либо на почтовых станциях. И если офицеры как-то перебивались в домах, где могли выпить чаю из самовара и подремать хоть и в душной, но избе, то простым солдатам приходилось тяжко. Они часто спали прямо в конюшнях, с лошадьми или разбивали палатки. Постоянные трудности вызывали вопросы о еде, фураже для лошадей, починки амуниции. Много часов приходилось проводить на открытом воздухе, а вместо станции мы часто подъезжали к землянкам, прикрытым хворостом, куда набивались, как сельди в бочку.
Полк растянулся. Вдоль него постоянно скакали вестовые и боевое охранение. Мы с Некрасовым неизменно находились во главе всей колонны.
Киргизы также решились испытать нас на прочность. Около двух десятком их постоянно находились с нами. Их называли джигитами. Так-то они оказались народом простым и честным, но для надлежавшего отношения нам следовало заставить уважать себя и внушить почтение. Случай представился, когда один из киргизов на почтовой станции выпил лишнего и за каким-то чертом залез на лошадь одного из гусар и «прокатился» в степь. Искали его долго, а когда нашли чудака, стащили с лошади, надавали по мордосам, а Дика приказал для пущего эффекта выпороть бедолагу.
Почесывая отбитую спину и задницу, протрезвевший киргиз кланялся, что-то лепетал и всеми силами пытался показать, что урок усвоен им на отлично. Данный случай, вроде бы и мелкий по своему значению, мигом стал известен степнякам. Те с первых дней как-то уяснили для себя, что у гусар рука тяжелая и лучше с нами не шутить. Подобные меры внушили несомненное уважение.
В Орске находился особый чиновник, который поставил печать и пометку в документы, какого числа мы здесь проезжали. С этого дня каждому воинскому чину полагалось дополнительное «степное продовольствие» сверх жалования. А оно оказалось весьма ощутимым.
Кроме киргизов, перегоняющих свои стада, нам попадались и купцы. Обычно русские или татары, с товаром из Азии или России на нескольких телегах. Еще был фельдъегерь с казачьей охраной, везущий секретные сведения из Ташкента. В подобных «развлечениях» и скуке тянулись дни за днями.
В воздухе все отчетливее пахло весной. Степь постепенно уступала место пескам. Ночью все еще подмораживало, а между барханами на глаза часто попадался снег. К тому времени я хорошо познакомился с кумысом и нашел, что это просто замечательной напиток. Остальные гусары по большей части воротили носы, считали кумыс напитком варварским, но человек пять все же стали его поклонниками.
Начали появляться первые недовольные. Среди офицеров больше всех раздражения показывал поручик Горлов из второго эскадрона. У него в Петербурге имелась протекция, да и богатых родственников хватало, так что передислокацию полка в такое захолустье он воспринимал как личную трагедию. Воевать он не отказывался, но хотел бы служить поближе к столице, к театрам, дамам и различным развлечениям.
– Я готов сражаться везде, куда Родина прикажет отправиться, но право слово, гусары и Азия – вещь несовместимая, – примерно в таких выражениях критиковал он наш поход.
Мне он не нравился, да и я ему тоже. В дороге наша недоброжелательность проявилось более отчетливо. С подчиненными он приказов начальства не обсуждал, то со многими товарищами отношения испортить успел.
И если офицеры держали свое мнение при себе, то среди рядового состава начали появляться вопросы. Люди не понимали, куда и, собственно, зачем мы идем.