Гомункул

Когда же он все испортил, когда мы испуганно бежали по Ист-Индиа-Док-роуд, пригибаясь и подскакивая, я сам спустил на него этих псов. Это я кричал, чтоб они держали его. Нарбондо вряд ли об этом знает, к тому времени он сильно меня обогнал. Он решил, что кричат полицейские. И, пока они колотили его, я не остался в стороне. О нет, я не сдерживал силы ударов. В отчаянии от неудачи, от омерзения я топтал его руки и помог этим пьяным головорезам отволочь его к реке туда, где она плескала, и билась, и копила в себе ярость у подножия Старых ступеней, и я надеялся, что Бог даст мне увидеть его мертвым и объеденным рыбами.

Но тут мне не повезло. Словно призрак на пиру, он ускользнул в ночь незамеченным, пока я сидел у себя в неусыпном ужасе, прислушиваясь к твари в шкатулке, вглядываясь в тени, отчасти ожидая услышать шаги на лестнице, которые принесли бы весть о конце, о виселице, о топоре палача. И шаги прозвучали! Уже в четвертом часу утра. Мертвая тишина. Топ, топ, топ по деревянным ступеням — неимоверная тяжесть, — и тень на занавеси. Сгорбленная тень. Дверь повернулась на петлях, и горбун возник на фоне мерцавших огней и светлевшего неба, являя собой такое уродство, такую скверну, что их не стерло даже его падение без чувств на кафельный пол, — как не стерло и моего ужаса перед ним.

Следовало убить его. Нужно было вспороть ему горло. Я должен был вырезать мерзкую жабу из-под его пятого ребра и бросить ее в клетку понадежнее. Но я и пальцем не шевельнул. Меня удержал страх. Страх, быть может, перед злом, пропитавшим меня самого. Казалось, что лицо горбуна — это мое лицо, что мы с ним едины, что Игнасио Нарбондо как-то притянул, вобрал в себя ту единственную часть моего существа, которая хоть чего-то стоила, и оставил лишь безвольный, болезненный пудинг, разлившийся по креслу, в котором я и просидел до половины одиннадцатого утра.

Таким и нашла меня Нелл. Я умолял сестру убить меня, самому мне не хватило бы мужества на такой шаг. Я просил. Я рассказал ей о маленьком зазывале. И тут же поклялся, что покончил с исследованием, что все мечты о творении жизни ни черта не стоят. Только я лгал. Тварь в шкатулке может остановить энтропию. Стоит ей захотеть, и она разделит теплую воду на лед и пар. Она может заставить шевелиться крысиный труп, множество месяцев пролежавший за стеною, заставить его танцевать по комнате подобно марионетке. Тварь невообразимо стара, и единственное следствие ее игр со временем — ссохшееся, сморщенное состояние, в котором она пребывает ныне. Тем не менее выпускать из шкатулки ее не следует никогда.

То, что я оснастил хитроумную конструкцию Кибла экраном, через который смог общаться с тварью, боюсь, привело меня к распаду. Не могу описать, как именно мы ведем торговлю: знание в обмен на свободу. Если бы только мой узник мог отыскать свой корабль и достаточно умелого пилота, способного управлять им, то мгновенно исчез бы меж звезд. Только до этого не дойдет. Пока я не заполучу то, чем владею… мы владеем, будет вернее сказать, поскольку горбун очнулся и клянется теперь, что нынче же вечером вернется в Лаймхаус, как только улицы скроет достаточно густой покров тьмы.