Жена винодела [litres][The Winemaker's Wife]

– Конечно. – Это была правда: на обратном пути из Реймса, при свете дня, Инес вволю нагляделась на живые скелеты, стоящие в длиннейших очередях, сжимая в руках продуктовые карточки. – Просто у тебя по-прежнему есть цель, поэтому ты остаешься собой. А я – кем я стала?

Мишель отвернулся:

– Это время испытаний для всех нас.

– Ты не понимаешь. Я… я несчастлива.

– Ради бога, Инес! – Мишель отбросил одеяла и выбрался из кровати. – Ты только об этом и думаешь? О собственном счастье? – И вихрем вылетел из спальни, прежде чем она успела хоть что-то сказать в ответ. Инес в гневе стирала хлынувшие из глаз слезы. Ну почему слова мужа ранили ее так больно?

Теперь, в глубокой темноте, осыпанная бесчисленными упреками Мишеля, Инес почувствовала, как в душе ворочается нечто новое: негодование. Она сбросила одеяла и, трясясь от холода, нашарила кофту – рождественский подарок от Селин, которая сама ее связала. Инес тогда смутилась: она-то подарила Селин лишь тюбик губной помады, добытый на черном рынке через сына знакомого винодела. По военному времени это была роскошь – многие женщины за неимением лучшего красили губы свекольным соком, – однако Селин лишь принужденно улыбнулась в ответ, пробормотала слова благодарности и отвернулась с немым упреком.

Инес тошнило от ощущения собственной бесполезности, мелочности, беспринципности. Конечно, она не так хорошо разбирается в текущих событиях, как Мишель, Селин и Тео, но это не значит, что ей ни до чего и дела нет. И пусть в виноделии она тоже смыслит мало, Мишель не должен постоянно заставлять ее чувствовать себя тут лишней. Довольно с нее. Сейчас, пока хватает духу, она пойдет и выскажет Мишелю все.

Она зажгла лампу и всунула ноги в когда-то крепкие и теплые, а сейчас разваливающиеся сапоги. От долгой носки подошвы протерлись, на мысках образовались дыры, но других не было, а эти хоть как-то защищали от промозглого февральского холода. Надев поверх кофты старое пальто и натянув на голову шерстяную шапочку, она выскользнула из задней двери в промозглую темень.

Лампа была бессильна одолеть непроглядный мрак, и только у дверей погреба брезжил слабый свет – значит, Мишель там, внизу. Пора поговорить с ним начистоту.

Спускаясь по каменным ступеням из безмолвного заснеженного мира наверху, она отчетливо слышала глухой звук своих шагов. Однако свет, видневшийся в одном из правых ответвлений туннеля далеко впереди, оставался неподвижным. Разве Мишель ее не слышит? Инес собралась его окликнуть, когда верх взяла обида: нет уж, пусть решит, что это приближается немецкий солдат, пусть сам почувствует, каково это – ощутить себя неловко на собственной территории.