Легенда о Кудеяре [litres]

Назавтра Башка с компанией по улицам, как обычно, искали приключений и про вчерашнее делились.

– Зарежу кого, – говорит Аншлаг, – вот непременно зарежу.

А Студень за озеро сильно переживает:

– Нельзя, – говорит, – его высушивать. Город на дне вместе с водой уйдет. Людям его силой не открыть, а только сам откроется, когда ему срок будет, так по легенде сказывается.

– Голову брить не буду, – отвечает Башка, – хоть он Вождь, а я сам себе тоже не дурак. Волохов, – говорит, – что ты в жизни ценишь?

Аншлаг губы распустил и гогочет:

– Хороший человек – мертвый человек. Его ценю.

Башка кивает:

– Вот точно. Нету настоящей цены ни у кого и ничего. Бери и выплевывай. А я, может, не хочу выплевывать, а хочу вкус узнать. А никакого вкуса все равно нет. Как окурок пожевать. Одни рыла везде. Зачем это?

– А чтоб спрашивали, – объясняет Аншлаг и Студня под ребро пихает: гляди, мол, на атамана родимчик сошел, мозги ему, будто картошку, печет.

– Рыла оттого, – говорит Студень, – что к ним тоже приходил этот, с обтесанной мордой, и просил у них лицо. А они отдали.

– Так с кого спрашивать-то? – все пытает Башка, совсем мыслями замученный. – Не с кого.

– А не спрашивай, – отвечает Аншлаг и ножиком играется, – лучше зарежь кого. Шемаханцев бить пойдем, и зарежь. Малахолия сразу пройдет.

Башка ему ничего не сказал. А тут Студень встал, застымши да рот раскрывши, и говорит:

– Чего это?

А там на стене поперек дома целая живопись мудреная, которую на улицах малюют. Только в Кудеяре этого отродясь не бывало. Они все трое видом на стене запечатлились и ближе подошли. Аншлаг говорит:

– Это графит.

– Какой тебе графит, – отвечает Студень, – краской рисовано.

– Когда на стенах малюют, это графит, – объясняет ему Башка. – Все равно чем.

А что намалевано, не пойми разберешь. Вроде буквы здоровенные, друг на дружку налепленные, а какие буквы, тоже невнятно. То ли наши, а то ли не наши, выкаблученные и расфуфыренные. Прочитать никак нельзя. Зато красотища.

Уж они и так и эдак корячились, с того конца и с обратного, а все не выходит.

– Тьфу, – говорят, – какая-то шифровальня, голову сломишь.

Аншлаг достал чернильный карандаш и хотел срамоту поверх накарябать али крест загнутый, как Вождь велел, а не успел. Тут возле дома машина встала, и выходит сама всенародная депутатка Степанида Васильна, на живопись тоже глазами нацеленная. Они, конечно, ее в лицевой фасад признали, потому как матушка Степанида не скупилась на свои отображения и повсюду вывешивала приглашения в Школу кладознатства, на музее тоже отдельный анфас висел. Аншлаг свистнул и говорит: