Хочу тебя испортить

Только закрываю микроволновку, из-за угла выползает Любомирова. Сердце тотчас, словно у какого-то конченого чмошника, волну повышенного стресса ловит. Выдает странный кульбит и, раскидывая по телу кипучую кровь, дико топит в ребра.

Как же меня заебала эта сраная хрень!

— Да, мам, уже зашла на кухню… Поем, угу… — пищит в трубу Центурион и настороженно замирает при виде меня. Хлопает ресницами, будто рассчитывает, что я с помощью этой бесячей манипуляции, на хрен, исчезну. — Да, хорошо, мам. Помню я про лекарства. Позвоню. Пока.

Отключившись, нервно дергает подбородком и высокомерно задирает нос.

— Ну че, геройка, довыеживалась? — намеренно грубо поддеваю я ее, прежде чем сесть за стол. — Сопли теперь по дому тягаешь. Центурион, бля.

— А тебя, я смотрю, прям за живое задело, что я с тобой, придурком, домой тогда не поехала? — тем самым полуписклявым сипом рубит в ответ Любомирова.

И чихает, как чертов котенок.

— Да мне вообще по боку, — кидаю на чересчур высоких нотах. С опозданием понимая это, поспешно выравниваю тон: — Вот вообще. Похрен.

Она, видимо, хочет задвинуть что-то крайне остроумное, но вместо этого снова чихает.

— О, Боже… — стонет в платок. Вздыхает и снова поднимает на меня воспаленные глаза. — О, Боже…

В груди что-то клинит. Кровь со всего тела стремительно сливается в пах.

— Можно просто Бойка, — рыкаю с явным перерасчетом грубости.

— Спасибо, что разрешил, — язвит в ответ Любомирова. — Бойко.

— Пиздец, ты такая зануда, что даже фамилию мою правильно по буквам выговариваешь.

— А что, у тебя самого с этим какие-то проблемы?

Вот не может меня не бесить!

— Выровняй тон, букаха, — выдаю первое предупреждение. Первое, потому что, мать вашу, знаю, что она не успокоится. — Не у меня проблемы. У всех остальных.

— Так ты на лбу напиши. По буквам.

— Смешно, аж скулы сводит.

— Угу. Кстати, а почему ты не на парах?

— Еще я перед тобой, блядь, не отчитывался, когда мне и где находиться! Я, между прочим, в отличие от тебя, у себя дома.

Она больше ничего не говорит. Некоторое время еще смотрит на меня. Да как смотрит! Мерцающим омутом какую-то токсичную хрень транслирует, будто я ей, понимаете ли, что-то должен.

Сука, воздух в глотке застревает. За грудиной какое-то разбалансированное колесо со свистом все живое расфигачивает.

— Полегче, давай, — раздувая ноздри, наглядно демонстрирую, что ее эмоции мне на хрен не упали. — У меня сегодня день милосердия. Присядь и тихо поешь, коза.

Может, с козой я и перегнул… Но она все равно сучка. Выкатывает средний палец и, резко вильнув задницей, уносится из кухни прочь.

— Я, блядь, за тобой гоняться не собираюсь! — горланю ей вдогонку.

Сам же едва на месте себя держу. Просто между частыми шумными вдохами еще ловлю здравую мысль, что приближаться мне к Любомирой не стоит. Тем более сейчас, когда мы одни в доме… Мать вашу…

За ребрами, будто кислота, какое-то долбаное разочарование разливается, но я мастерски присыпаю его несгораемой массой самолюбия. Насрать.