Медовые дни

За день до его ухода в армию она сказала Израилю, что едет на семинар на тему «Образ “другого” в кино», сняла в Городке-на-границе номер в гостинице «Вершины» и вознамерилась заласкать Моше до такой степени, чтоб он застонал. Потому что стонала всегда только она, а он молчал. И он стонал. Специально ради нее. Чтобы сделать ее счастливой. И она была счастлива. И требовала делать это еще и еще. Во всех привычных позах и в нескольких новых. Чтобы дать пищу его воображению, когда для него – в учебке десантной части и на офицерских курсах – настанут трудные деньки. После того как они насладились друг другом и лежали в гостиничной кровати на спине, она повернулась к нему, придвинулась близко-близко и рассказала то, чего не рассказывала никому и никогда.

Даже Израилю она не рассказывала про ту ночь, когда ее отец… Вернее, рассказывала, но не все. Она говорила, глядя Моше прямо в глаза, и ни разу не отвернулась. Словно боялась, что, стоит ей отвернуться, вся ее смелость испарится. Но ее пухлая, словно созданная для поцелуев нижняя губа все время дрожала.

– Ты в шоке? – спросила она, закончив свой рассказ.

– Нет.

– Мошик, если тебе нужно время, чтобы все это переварить, если тебе хочется побыть одному, я это пойму, – сказала она и отодвинулась на край кровати.

– Не хочется, – сказал он и прижал ее к себе. Сильно. И впервые с тех пор, как они познакомились, у него возникло ощущение, будто он обнимает собственную дочь.

Несколько секунд не было слышно ничего, кроме жужжания гостиничного кондиционера, а затем откуда-то из-под его рук раздался ее голос.

– Обещай мне, что будешь в армии осторожен, – сказала она, щекоча своим дыханием его покрытую редкими волосками грудь.

– Хорошо, – рассеянно пообещал он ее макушке, но Айелет высвободилась из его объятий и снова превратилась в женщину, которая была старше его на целых шесть лет.

– Выслушай меня внимательно, Мошик, – сказала она. – Ты должен остерегаться не только снарядов и мин. В кибуце тебе никто этого не скажет, поэтому скажу я. Самая большая опасность в армии угрожает не телу, а душе.

– Хорошо, я буду осторожен, – поклялся он, после чего она, нагнувшись, поцеловала его в губы, и они с большой нежностью снова занялись сексом. Обычно их сжигала бешеная страсть, и иногда он целовал ее до боли, но в тот раз, единственный за все время, они любили друг друга бережно, нежно и очень медленно.

Утром она, как жена, собрала его в дорогу: приготовила из поданных в гостинице на завтрак продуктов бутерброды с куриной ветчиной и соленым огурцом, завернула их в бумажные салфетки и добавила яблоко; проводила почти до самого призывного пункта (они простились в двух кварталах от него), взяла с него клятву, что он ее не забудет и не влюбится в какую-нибудь сержанточку-девственницу, толкнула его в грудь и сказала: