Милочка Мэгги [Maggie-Now]

— Отец Флорри зарабатывает намного больше твоего отца. Естественно, она думает, что мы беднее ее. Но мать Беатрисы вынуждена мыть полы за доллар в день. Конечно, она считает тебя богаче, ведь у твоего отца есть постоянная работа.

— Тогда это все относительности.

— Относительности? — Мэри была озадачена.

— Относительности. Ну как в той книжке про счастливых бедных девочек.

— А, ты хочешь сказать «относительно». Да, это все относительно.

— А что значит «относительно»?

— Милочка Мэгги, не начинай! Какой высоты небо?

— Я первая спросила.

— Ну, например, у одного человека есть один доллар и больше ничего. Кто-то дает ему сто долларов. У другого человека есть сто долларов. И у него всегда было сто долларов. Кто-то дает ему доллар. Он так же беден, как и раньше. Теперь у них обоих по сто одному доллару. Но один из них разбогател, а другой — нет. Полагаю, это и значит «относительно».

— Мама, ты просто разговариваешь. Ты мне ничего не объяснила.

— Сказать по правде, я не знаю, как тебе это объяснить.

— Когда ты была маленькой, вы жили в богатом доме?

— Ах боже мой, — вздохнула Мэри. — Ну, люди, которые семьями ютились в тесных квартирах, считали наш дом богатым. Но жена мэра считала, что по сравнению с ее домом наш дом беден.

— А ты сама как думала?

— Я никак не думала, — ответила Мэри, стараясь не раздражаться из-за этого потока вопросов. — Я там просто жила.

— Почему?

— Не глупи. Я жила там, потому что я там родилась, потому что там жили мои родители.

— Тебе там нравилось?

— Конечно. У меня же не было другого дома.

— И это было относительно?

— Милочка Мэгги, перестань. У меня уже голова болит.

— У меня тоже, — заявила девочка.

Милочка Мэгги спросила у сестры Вероники, как отличить богатый дом от бедного.

— Келья, — ответила монахиня, — с грубой кроватью, стулом и гвоздем в стене, чтобы повесить на него платок, — это богатый дом, если там чтут Деву Марию и Господа нашего. Огромный дом с толстыми коврами, бархатными шторами и золотой арфой в гостиной — беден, если Деве Марии и Господу нашему там нет места.

Милочка Мэгги спросила отца:

— Папа, когда ты был маленьким мальчиком, в Ирландии у тебя был богатый дом или бедный?

— Сейчас ты узнаешь, как беден был твой отец. Наш дом был бедным. И не просто бедным, а беднейшем из бедных. Это была однокомнатная хижина с навесом, под которым стояла моя кровать, а кроватью мне служил мешок с сеном. И в холодные ночи туда залезала голодная соседская свинья, чтобы поспать со мной в тепле.

Девочка засмеялась.

— Смеяться тут нечему, крыша нашей лачуги упиралась в землю ровно там, где лежала моя голова, и я бился о нее всякий раз, когда поворачивался во сне.

А в стене была черная дыра, где теплился жалкий огонь, который не мог согреть нас зимой, зато поджаривал летом, когда мы варили на нем еду. А еда-то, еда! Мелкая картошка из тощей земли и грубый черный хлеб с подгоревшей коркой, да, может, раз в пару недель яйцо, а на Рождество — курица, жесткая и слишком старая, чтобы продолжать нестись.