Срочно меняется квартира

— Пусть за помощью она обращается по инстанции. К родному папе — твоему сыну. Вон к нему! — Патриарх рода Гордеевых на манеже ткнул пальцем в одну из афиш на стене. — Маржаретти-младший! Жонглер-дублер. Стыд!

— Он, между прочим, и твой сын, — поддела Гордеева.

— Нет! Мой сын по духу не предал бы дела, которому отец посвятил всю жизнь. Я его не жонглером растил! Жонглера можно сделать из любого неудачника. Я на него надежды возлагал… Всю жизнь!

В этой части несколько бурной беседы Клавдия Ивановна внимательно оглядела комнату, опасаясь очередной престидижитации, и, не заметив подозрительного, решила перейти к крайностям:

— У меня «симптом телеги», — прошептала она страдальчески.

— Скрипит, что ли?

— Оставь! Прекрати! Эгоист! — голос ее зазвучал публицистически, и петух, откашлявшись, полетел на кухню. — Ты еще напоминаешь мне о жизни? Какая жизнь? Через три года золотая свадьба. А я видела жизнь? Сплошные фокусы! Аттракцион на колесах — это ты называешь жизнью! Я могла стать оперной певицей. У меня был голос, а я стала женой бродячего фокусника. Ты швырнул меня на арену — наездницей! Петька, родной сын, — продолжала она, глотая выжимаемые слезы, — он мог стать академиком, мини-академиком, то есть вице-академиком! Он еще не выговаривал «ма-ма», а уже умел считать до семнадцати, а Петьку ты бросил «в воздух»! Ловитор Маржаретти-средний!

— Петька молодец! — согласился старый Роман.

— А Татьяна? — уже на пределе публицистики воскликнула мать ловитора-среднего. — Танька балансирует на проволоке. А Ваня? Он собирался в университет!

— Пополнял бы теперь твой Ваня, — спокойно уточнил истязатель рода, — число недоучек.

— Прекрати! Всех детей ты обрек на ужасную жизнь. Даже я провела ее между уборными и конюшнями, между ловиторами, акробатами, комедиантами, между берейторами и шпрехтшталмейстерами! Я жила отгороженная от родных детей шибером![11] Единственно, кого мне удалось спасти, — Наташа! Да, это любимая внучка! Это я ей дала полное, законченное, высшее, советское, специальное медицинское образование. Боже, что же это за жизнь? Это стипель-чез![12] Нет, я спасу Наташку!

— Клавдя! — сказал изверг и узурпатор очень спокойно. — Вспомни, что тебе говорил берейтор Курт в начале твоей карьеры.

— Не хочу помнить! Этот идиот в жокейской фуражке только и твердил, как попугай: «Кляви! Спокойно! Ви испортийте мне льюший лошадь».

— Кляви! Большего ты не заслужила на манеже. Но… лучше быть плохой наездницей, чем плохим педагогом. Безопаснее для общества. Теперь не берейтор Курт, а я тебя прошу — не порть мне внучку! Наташка пока никакой терапевт, надеюсь, пока еще по молодости, но она совсем не плохая девчонка, примеряющая уже не фату невесты, а вериги жены. Ленька — тряпка, но я еще жив. Помогу ему.

— Рома, я хочу, чтобы Наташа жила с нами!

— А что, она перебралась на луну?

— Почему ты не любишь Наташу?