Хорошие знакомые

Зажмурила правый глаз и долго глядела во двор. Белесая муть. То же, что вчера, что пять дней назад. Страшно. Открыла другой глаз — все на месте: сугробы, забор, деревья, и галка пролетела.

Никто в палате не рассердился на Алевтину, что разбудила ни свет ни заря. Все прошли через этот страх. Кто ослеп на неделю, кто — на месяц, кто — на всю жизнь.

В коридоре послышались голоса, чьи-то твердые шаги.

— Девочки, вставайте! Сестра на капельки зовет! — снова крикнула Алевтина.

Больничный день длинный, торопиться некуда, но ей захотелось всех всполошить. Пусть закапывают в глаза лекарство, умываются, завтракают, жалуются, смеются, а там и в подкидного можно сгонять! Главное — не думать, губы в кровь искусать — не думать. Мгновенная смерть — счастье, внезапная болезнь — ужас, и привыкнуть к нему нельзя.

Она подбежала к кровати, схватила мыльницу, полотенце. Наконец-то зашевелились и остальные! Женщины лениво натягивали чулки, расчесывали длинные волосы, собрав в кулак косу, шаркая ногами, толкались в дверях. А в коридоре уже тесно. Слепые идут закинув головы, выставив вперед ладони, полузрячие придерживаются правой стороны, притираются плечом к стенке. А навстречу резвый перестук каблучков — студентки-практикантки бегут к лежачим.

В процедурной выстроилась очередь. Строгая сестра Аня работает быстро, будто щелкает фотоаппаратом. Только покрикивает:

— Вверх смотреть, вверх! — Капает из пипетки лекарство под веко.

И сажает следующую.

Прислонившись к двери, Алевтина смотрела, как сменяются женщины на высокой табуретке. Серые халаты не по росту, из-под халатов — мятые ситцевые рубашки, спущенные чулки винтом вокруг ног, стоптанные туфли… Сколько еще тут томиться? Неделю? Месяц?

В умывальной она с ожесточением чистила зубы, даже кровь на деснах выступила, намочила короткие волосы, стала накручивать на бигуди. В Москве эпидемия гриппа, в больнице — карантин, не пускают посетителей, а Павел прислал записку, что будет сегодня ждать в раздевалке мужского отделения, сговорился со швейцаром. Пусть поглядит — вот она, вся тут, ничуть не изменилась!

Повязалась косыночкой, посмотрела в зеркало. И слезы к горлу. Серое, старое, усталое лицо. А с чего расцветать? Жили-жили и дожили, что в больницу квартирная соседка отвезла. Где же он был в это время? Где?

Об этом не думать. Были ведь и счастливые дни. Да что там — дни! Годы, десятилетия. И когда на камвольной вместе работали, и когда по полторы смены вкалывала, чтобы Павлик учился на инженера. Робкий он был тогда. Сосед как-то попросил сходить в ЖЭК поскандалить, чтобы подъезд осветили. Она сказала: «Павлик сходит». «Да ведь они-с — овца-с!» — говорит. Как она тогда хохотала. Здоровенный мужик, боксер-любитель — овца! И правда и неправда. Хватило же у него духу настоять, чтобы ушла из прядильной, когда туберкулез открылся. И на бухгалтерские поступить заставил, и по хозяйству помогал. Все было. Жили как наперегонки — кто кого обгонит, а ребенка не успели завести. Откладывали, откладывали — и опоздали.

Об этом не думать. Хватит травить себя. Всем тяжело. У Кати Беликовой глаз выжгло известью — производственная травма. У Ляли тоже один глаз, и тот устал — она и работает и учится. Анну Александровну привезли с приступом глаукомы. Старухи — кто вовсе слепые, кто с катарактой…