Гроссмейстер Ордена госпитальеров [неокончено]

— Ваше благородие! Царица-матушка одарила тебя, а ты с нами поделился, как же так?

— А так, братцы. Вы всё это время учились, проявляли усердие во всём, а как пришло время показать себя, не заробели, не потерялись. Я же говорил вам, что вы ольшанцы, а не невесть кто! Попомните моё слово: все вы станете унтерами, а кто-то и офицерами. Главное, поддерживайте меня как сегодня, а за мной дело не встанет.

Возвращались обратно бодро, с песней, печатая шаг.

По возвращению я бросился искать ротного.

— Так оне у его высокоблагородия! — ответил мне денщик Ливина в его избе.

Прошел к Рохлину, и застал там тихую офицерскую пьянку. Да-с, судари мои и сударыни! Я стал офицером через двести с лишним лет от этого времени, но офицерская пьянка как процесс осталась такой же: два благородия сидели у стола, на котором стояла бутылка и какая-то скромная закуска, трепались о службе и периодически чокались стопками. Когда я вошел, благородия повернулись ко мне:

— Булгаков? Быстро ты вернулся, я думал, что ты прогуляешься до вечера, — удивился Ливин.

— Ваше высокоблагородие! Ваше благородие! — по очереди отвесил короткий поклон офицерам. — Представляюсь по поводу присвоения мне звания подпоручика! — отрапортовал я, и у Рохлина даже упала вилка, которой он уже подцепил грибок.

— Ты чего там буровишь, несчастный? Никак сбрендил? — выпучил зенки майор.

— Никак нет, ваше высокоблагородие! С разумом у меня всё в порядке, — я постарался успокоить его. — Разрешите доложить обстоятельства?

— Докладывай, только кусаться не надо, — улыбнулся он. — Говорят, все сумасшедшие кусаются, а я этого страсть как не люблю.

— Во время следования к полигону нас встретила её императорское величество Екатерина Алексеевна, — и я рассказал обо всём, что сегодня произошло.

Офицеры, надо отдать им должное, не возревновали к чужому успеху, а наоборот порадовались за меня и предложили свою помощь:

— Что же, подпоручик Булгаков, раз такое дело, садись за офицерский стол, — вынес решение Рохлин. — Будем думать, как тебя снарядить, чтобы ты не уронил чести полка в монарших глазах. Кстати, выпьем за её императорское величество!

Ливин потянулся, достал с полочки ещё одну стопку, и разлил водку. Пили стоя, ибо так положено. Кстати сказать, водка этого времени мне нравится куда больше той, из будущего. Впрочем, это совсем другой напиток, называемый хлебным вином: крепость, на мой взгляд, от двадцати до тридцати градусов. Водочка мягкая, ароматная и пахнет зерном, из которого её выгнали – рожью, овсом, ячменём или пшеницей. Я деревенский, а потому зерно способен отличить и на запах.

— Что, Булгаков, я смотрю, тебя аж подбрасывает от восторга? — добродушно осклабился Рохлин.

— Не стану скрывать, ваше высокоблагородие, слегка потряхивает, — признался я.

— Молодость, молодость! — философически вздохнул Ливин. — Мне бы в молодости такой случай… Впрочем, я чертовски рад за Юрия, хороший из него получается офицер, как думаешь, Степан Осипович?