Евгений, Джек, Женечка

— Я в твоем возрасте приходила домой только пожрать. Если ты вылезешь из своих игрушек, то увидишь, что на даче тоже жить можно. Велосипед купим — тут у нас по дорожкам в садоводстве, как по горам получится кататься. Лодку надувную возьмем, удочку… Ты Егора бы спросил, что он делает целый день…

— Играет, когда отца нет рядом.

И снова во взгляде вызов.

— Просто замечательно! — Не подумав, я вскинула руки, затянув бедному псу ошейник. — Жизнь без цербера не жизнь, а виртуальный беспредел. И после этого ты спрашиваешь, почему я рычу, как собака. А вот потому! Пошли. Я тебе найду, чем завтра заняться. Будешь мне гамак для йоги вешать! А потом в магазин на станцию пойдем два километра ножками…

Ярослав скривился еще больше.

— Так Женька и пошла…

— Я ходила в ее возрасте со станции пешком!

— Это ты…

Да, это я. Я, кто все это придумал. И только я могу вылезти из этой реки недопонимания сухой. Если напрягусь. А я, кажется, напряглась дальше некуда. Трансформаторная будка так не гудит, как я… Как у меня в ушах… В которых до сих пор дрожит голос Сомова. И у меня дрожит все в груди — кто мог подумать, что меня будет так штырить от его близости. Кто бы сказал, что я встречу его здесь… Кто бы предупредил!

Дома я уставилась на себя в зеркало: долго смотрела, не выключая в кране воды. Сколько воды утекло с нашего расставания, а ведь болит, точно вчера… И еще больнее стало от сегодняшнего отношения Сомова — будто старые друзья встретились. Чисто мужская уверенность в том, что я все проглотила и весело побежала в новую московскую жизнь. Только бы не подумал, что у меня в ней не все хорошо сложилось. Мне не нужна его жалость, не нужна… Так и хотелось сказать своему отражению — изыди, пьяная истеричка! Не порти мне нервы, не береди раны, которые я так и не залечила за двадцать лет. Стань наконец взрослой — научись не реагировать на людей, которым на тебя плевать.