Кондотьер [Сборник litres, книги 1-3]

– Ну, что явились? – увидев хмурые рожи новых своих тюремщиков, девушка гневно сверкнула глазами. – Мучить меня пришли? По цареву приказу? Ну-ну… От такого козлища мохнорылого станется!

– Язычок-то прикуси, отрежем, – хмуро бросил коренастый мужик в длинном, до самого пола, плаще – охабне, небрежно наброшенном поверх червленого, с шелковым узорочьем и золочеными пуговицами кафтана. По всему – и по одежде, и по манере держаться, и по отношению тюремщиков – чувствовалось, что мужичок этот непростой и здесь нынче главный.

– Васька! – узнав, Маша презрительно усмехнулась. – Умной-Колычев, худородный смерд! Пошто, щучина поганая, явился? На муки мои посмотреть? Или наготу узрети? Сам-то бы не посмел – тварюшка кровавая, Ивашко послал, так?

– Молчи! Молчи! Язык отрежем! – испуганно замахав руками, боярин растерянно остановился, не зная, что делать. Государь поручил ему всего лишь попугать «непотребну девку», унизить и даже пару раз ожечь кнутом. Однако ж так, чтоб здоровия раньше времени не лишити. Плохое было дело, нехорошее – и для исполнителей очень даже опасное! Чай, Старицкая-то княжна – Рюриковна, самого царя-батюшки двоюродная племянница. А вдруг что? Вдруг да царь-государь ее потом простит – так ведь бывало. Простит, а всех тех, кто ее бил-унижал – на кол. Да запросто!

Умному-Колычеву на кол как-то хотелось не очень, потому он сейчас и мешкал. Пока не сообразил, что лучше уж посейчас уйти! А то ведь на слова гнусные про царя как-то реагировать нужно. Уж лучше потом, в доносе подробнейшем, про те словеса указать.

Хорошо хоть тюремщики попались подходящие, настоящие упыри! Их хлебом не корми, дай над кем-нибудь поизгаляться. Тем более над девкой красивою, молодой. Васька Хвощ – бывший монах-расстрига, за дела срамные из обители Ипатьевской с позором изгнанный. Ишь, стоит, бородища, глазенками зыркает. Рядом Колька Косой, Упырь – не зря, ох не зря так прозвали! Силушки немеряно, кулачищи пудовые, любого до смерти забьет, только дай. Правда, умишка скромного, ну, да то и хорошо, и славненько. Ваську Хвоща за вожака признает – и то дело. Остальные двое – так себе, теребень, их бы на кол за толоки – насилия, что над девками мнозими учиняли. Однако же пущай и такие царю послужат! У Малюты-то, чай, еще и не такие служили…

– Ах, забыл же совсем! – хлопнув себя по лбу, Василий Умной-Колычев поспешно бросился прочь. Не забыв позвать за собой старшего – Ваську Хвоща. – Вот что, Василий. Я отойду ненадолго, а вы начинайте тут без меня.

– Да уж, господине, начнем, – поклонившись, гнусно улыбнулся расстрига.

Боярин тут же погрозил ему кулаком, поднес к самому носу:

– Только не вздумайте девку насмерть забить! Иначе все на кол пойдете. Полегоньку с ней, ласково – не бейте кнутом, гладьте.

– Не сумлевайся, воевода боярин-князь! Все как надо сладим, вот те крест!

Расстрига поспешно перекрестился на видневшиеся прямо напротив башни, за елками, золоченые купола Архангельского собора.

– Смотрите у меня… ужо!

Солнце садилось где-то далеко за Кремлем, за болотами и лесами, посылая последний привет оранжевому закатному небу. Смеркалось, и над всем Кремлем плыл сладковато-пряный запах цветущей сирени.