Венедикт Ерофеев: человек нездешний

Главным образом потому, что Венедикт Ерофеев поэмой «Москва — Петушки» и позднее трагедией «Вальпургиева ночь, или Шаги Командора» откровенно сказал об очевидном. О чём все знали, но говорить об этом было не принято. Как сейчас говорят, не политкорректно. Это были преимущественно эрудированные люди. Наивно предполагать, что они недопоняли, о чём писал неожиданно появившийся в русской литературе писатель. Он словно приглашал их идти его дорогой, не обращая внимания на многочисленные толпы тех, кто ещё продолжал следовать советским «табу» и находился под влиянием непонятно на что опирающихся иллюзий и упований. Надо учитывать к тому же, что Венедикт Ерофеев не зубоскалил по поводу бед и несчастий своих соотечественников, а говорил о случившемся разладе мечты и реальности с детской наивностью в глазах и с дрожью в голосе. В нём, по словам Алексея Павлова, «существовала какая-то христианская, самоотверженная жалость ко всему человечеству — миру хищническому, грубому, которого он сторонился»1.

Журналист Михаил Юрьевич Язынин приводит размышления о Венедикте Ерофееве поэта и прозаика Вячеслава Михайловича Улитина, давнишнего его знакомого ещё с учёбы во Владимирском государственном педагогическом институте им. П. И. Лебедева-Полянского: «Он, как я понял, просто ощущал себя человеком мировой скорби. Скорбеть он считал самым главным делом, потому что мир во зле лежит, удел человеческий — скорбеть. Как бы ни верил в Воскресение, вот в Распятие, в страдание верил. Трагедия была близка его душе...»2

Сколько ни думай о Венедикте Ерофееве, как к нему ни приглядывайся, а его, словно ларец из сказки, без волшебного слова не откроешь. А где найти такое слово? Только у него самого, где же ещё! Например, в записи 1972 года он с явным удивлением установил следующий факт: «В конце прошлого века Ф. Достоевского на Западе ещё так мало понимали, что, например, во Франции в переводах исключалась, как балласт, “Легенда о Великом инквизиторе”»3. Это-то при очевидном благочестии проживающих там христиан! Венедикт Ерофеев, чтобы впустую не тратить время на споры, с гордостью напомнил предполагаемым оппонентам, какую лепту внёс Фёдор Михайлович в развитие западной философской мысли: «От Достоевского у экзистенциалистов концепция абсурдности бытия и трагизма человеческого существования». Но и Запад также кое-чем с нами поделился. А именно «идеей ответственности каждого взамен идеи безличной безответственности всех»4.