Встретимся в Загсе или на небесах (СИ)

Я подскочила в кровати. Сердце бешенно колотилось, дыхание перехватывало, в глазах продолжали стоять пылающие подмостки.

Никакие Сашкины таблетки не помогли…

«Да сколько же будет преследовать меня этот сон? Неделю? Месяц? Год? А может, всю жизнь?!»

Первый раз он приснился мне очень давно, а сейчас взялся повторяться каждую ночь. Тяжёлый, осязаемый, и в то же время прекрасный кошмар.

Я никому не рассказывала о нём, слишком он личный, сокровенный, что ли, но сейчас вдруг решила рассказать. Женьке.

— Рит, ну чего ты себя обманываешь, всё ты прекрасно понимаешь! — Мне было хорошо слышно, как его голос расцветает улыбкой, но признаваться, почему я позвонила именно ему, действительно не хотелось. Даже себе. — Деточка моя, пора возвращаться на сцену.

— Жень, я не могу. Правда.

— Глупости, можешь.

— Я всё забыла, я ленивая, я старая и бездарная…

— Ну это-то не тебе судить, — засмеялся он. — Ты была моей любимицей, и ты это прекрасно знаешь.

Ударение на «ты». В самом деле, никогда не говорил, но я знала, и все знали. И завидовали, и ревновали, а некоторые, может быть, даже ненавидели. Актёры — народ эмоциональный. Это только я — рыба замороженная… пока не на сцене. Все эти годы будто спящая в мутных глубинах.

— Мне некогда… я замуж выхожу…

— Ну и выходи себе на здоровье! Одно другому не мешает. Насколько я помню, ты всегда была замужем, — он уже не смеялся, а откровенно ржал.

— Не всегда, — возразила я. — Но ты этот период пропустил.

— Жаль.

Почему жаль? Неужели предложил бы руку и сердце? Ведь всегда был капельку влюблён. Это так часто бывает — режиссёр влюблён в свою приму. Хорошо, что умный, и не случилось.

— Поверь мне, по-другому ты от этой напасти не избавишься, — вздохнул он. — Дальше будет хуже. Эта жажда никогда не отпускает. Я-то знаю.

— Ну почему?! Был период, когда она меня почти не тревожила. Совсем недавно, кстати.

— Серьёзно? Это пока ты свою рок-оперу, что ли, ваяла? — насмешливо. — Говорю тебе, возвращайся! Иначе сойдёшь с ума.

Я не хотела сходить с ума, да мне и некуда, и так сумасшедшая. Но дело было не в этом.

— Жень, но ведь никакой личной жизни не будет, — продолжала вяло сопротивляться.

— Личная жизнь актрисы — это её театр, — уже тоном, не допускающим нелепые возражения.

— Да, а потом кто-то уезжает, и она рушится! — Вот мы и добрались до главной причины. — Сам сказал: если и в этот раз не получится…

— Если ты будешь с нами, получится, — твёрдо, уверенно. — Рита, ну блин! Чего я тебя, как маленькую, уговариваю?! Будто ты сама не понимаешь! Мы и так потеряли столько времени! Десять лет! Десять! Вдумайся в эту цифру! Я еле отыскал Сергачёва.

— Ты нашёл его?! — сердце радостно подпрыгнуло. — Где?!

Пауза, усмешка.

— Я знал, что ты вернёшься.

Конечно знал! На то он и режиссёр, чтобы знать.

Это правда, в своё время он изучил нас как облупленных. Каждого. Как духовнику мы несли ему всё, что угнетало и терзало. С радостью реже, но тоже бывало.

Женя был старше нас, как и Влад Сергачёв — звезда нашего театра. Ненамного, но тогда разница в пять — семь лет представлялась огромной, и они, давно преодолевшие четвертьвековой рубеж, казались нам очень взрослыми.

Влад — самородок, актёр от бога, такой, что я и рядом не стояла, почему-то тоже был обо мне на удивление высокого мнения.

Он, женатый и уже имеющий на тот момент двоих подрощенных детей, никогда не появлялся на репетициях, в которых не был занят, и так вышло, что некоторое время мы не пересекались. Но однажды, случайно заскочив в театр, попал на прогон спектакля, где я исполняла одну из главных ролей.