Герой на все времена (ЛП)

Финик не подходит. Когда мы получаем новости, я вижу, как свет надежды, который светил в Джинни, меркнет и затем умирает.

За последние несколько дней Бин приходила в себя несколько раз, но ей становилось больно, и она быстро погружалась в сон. Мы приближаемся к тому моменту, когда даже пересадка не поможет.

— Все хорошо, — говорит Джинни Финику. — Ты попытался. — Она обнимает его. Он сжимает ее в ответ. Когда она отпускает, Финик отворачивается в сторону, чтобы Джинни не видела, как он быстро вытирает глаза.

— Мы пойдем, — говорит Хизер. — Нам нужно разместиться у Энид и Кларка.

— Почему? — спрашивает Джинни. Я вижу, что она удивлена.

— Джоэл хочет развестись. — Хизер смотрит вниз на свои ноги. Я понимаю, что она больше не в своем обычном дизайнерском платье и на каблуках, а в сарафане и шлепанцах. Она выглядит по-другому. Юной.

— Мне жаль, — говорит Джинни, и я понимаю... что она говорит искренне. Они с Хизер за последние несколько дней поговорили, и, должно быть, пришли к взаимопониманию.

Хизер пожимает плечами.

— Наверное, пришло время начать жить по-другому. Я все делала неправильно. Я вела себя не очень хорошо.

— Да, — говорит Финик.

Хизер смотрит на потолок.

— С правдой не поспоришь, — соглашается она.

— Давай, мам, — подталкивает Финик.

Хизер закатывает глаза.

— Дай мне знать, если тебе что-нибудь понадобится. Настоящий кофе. Еда.

— Не жди, что доброта продлится долго, — добавляет Финик.

— Пока, — говорит Джинни.

Они машут, и мы молчим, пока они выходят из больничной палаты.

Я оглядываюсь на Бин. Она такая маленькая и хрупкая под одеялом, с подключенными капельницами и аппаратами вокруг. Я не осознавал, насколько она маленькая. Когда находилась в сознании, она выглядела такой живой и полной жизни, что трудно было вспомнить, что это шестилетняя девочка с редкой детской лейкемией, которой крайне необходима пересадка костного мозга.

Джинни устраивается на кровати рядом с Бин, а я придвигаю стул рядом с ней. Я поглаживаю круговыми движениями ее руку, пытаясь придать немного сил.

Джинни мягко улыбается мне.

— Спасибо, что ты здесь.

Я удивленно смотрю на нее.

— А где еще я могу быть?

— Не знаю. В Голливуде?

— Ни за что.

— Финик рассказал, что ты получил роль. Я горжусь тобой.

Мой агент позвонил сегодня утром. Мне предложили контракт еще на три фильма в кинофраншизе о Лиаме Стоуне. Сейчас это последнее, о чем я думаю.

Джинни переводит взгляд на экран телевизора, висящего на дальней стене. Он включен, и началась реклама.

— Это ты, — восклицает Джинни.

Она берет пульт и увеличивает громкость. С изумлением смотрит, как я рассказываю миру об особенной маленькой девочке, о которой я забочусь, и которая отчаянно нуждается в пересадке. Джинни садится в кровати и наклоняется к телевизору.

Рекламный ролик подходит к концу, и камера увеличивает изображение.

— Вам не нужно быть супергероем, чтобы спасти чью-то жизнь, — говорю я в рекламе. — Вы можете стать героем, зарегистрировавшись в реестре доноров костного мозга. Пожалуйста, сделайте это сегодня.

Реклама заканчивается. Джинни возится с пультом. Ее рука дрожит, и она выключает телевизор. Затем смотрит на меня. Протягивает руку и дотрагивается пальцами до моего сердца. Ее пальцы дрожат на моей груди.

— Ты сделал это ради... ради Бин?

Я сглатываю и киваю.

— Когда? — спрашивает она.

— На той неделе, когда уезжал в Лос-Анджелес.

— Ты поехал туда ради этого?

Ее рука обжигает мою грудь, и мое сердце колотится.

— Я подумал, что это может помочь, что кто-то увидит и станет тем самым донором.

По ее щеке скатывается слеза.

Я поднимаю руку и вытираю ее.

— Не плачь, — прошу я. — Прости, если это было неправильно. Я не хотел говорить тебе. Вдруг не получится.

Она наполовину рыдает, наполовину смеется над моим оправданием.

— Звучит знакомо, — усмехается она. И я вспоминаю, как Джинни говорила мне то же самое о получении степени. Она не хотела, чтобы кто-то знал, если провалится.

— Я... ты в порядке? — спрашиваю я.

— Ты не уехал в Лос-Анджелес, планируя бросить нас. Ты находился там из-за Бин.

Я киваю.

— Не для кино или прослушивания, или...

— Ты — моя семья, — говорю я. — Ты на первом месте.