Пожарный [ЛП]

Может, из-за затянувшегося чувства вины, или просто потому что был чертовски расслабленным, но я не отстранился, когда Мия поцеловала мою грудь и сказала:

— Элайджа, тебе не обязательно рассказывать мне, как получил эти шрамы, но ты скажешь мне, это были твои родители, те, кто сделал это с тобой?

— Да. Мой отец, но моя мать хотела, чтобы он сделал это.

— Ох, милый, — мягко произнесла она. — Он... он бил тебя ремнем?

Я кивнул, все ещё с закрытыми глазами.

— Угу. Мои родители очень религиозные и строгие. Я сделал то, что они сочли греховным, и так они наказали меня.

— Сколько тебе было лет?

— Четырнадцать

Её рука на мгновение сжалась на моих шрамах.

— Это жестокое обращение с детьми, Элайджа.

Я пожал плечами, и она вздохнула, прежде чем спросить:

— У тебя есть братья или сёстры?

— Нет. Был только я.

— Никто не замечал, что они делали с тобой? У тебя не было учителя, к которому ты мог бы обратиться или...

— Я ходил в школу для мальчиков, и она была такой же строго религиозной, как и мои родители. Там всё ещё использовали порку в качестве наказания в школе.

— Святое дерьмо, как такое вообще возможно? — прошептала она.

— Их закрыли несколько лет назад.

— Слава богу, — ответила она. — Твой отец часто бил тебя?

— Всякий раз, когда я делал что-то, что он или моя мать не одобряли или считали грехом. Им было трудно... угодить, так что меня часто наказывали. Хотя действительно сильный ущерб он причинил только однажды.

Мия молчала, и знал, она собирается спросить меня, что я сделал, хоть и обещала не интересоваться. Я не винил её, но не мог – не стал бы – говорить об этом с ней. Мое тело застыло, и я ждал, что она задаст вопрос, который снова выгонит меня из её постели.

— Мне так жаль, милый.

Я вздрогнул от неожиданности и уставился на Мию. Она смотрела на меня мягким взглядом, полным сострадания, и каждый мускул в моём теле снова напрягся, прежде чем расслабиться.

— То, что твои родители делали с тобой, ужасно и жестоко, и мне жаль, что тебе пришлось пройти через это в одиночестве. Мне жаль, что они причинили тебе такую боль.

Она прижалась поцелуем к моим губам, и я прислонил свой лоб к её, вдыхая её нежный запах.

— Всё было не так уж плохо.

— Не так уж?

— Я... это было ужасно.

Она обняла меня и крепко прижала к себе.

— Мне жаль, Элайджа.

Я уткнулся лицом ей в шею и глубоко вдохнул, прежде чем пробормотать:

— Я сбежал, когда мне было семнадцать, и с тех пор не разговаривал с ними. Они всё ещё живы, и мой отец ещё пастор, но это всё, что я знаю. Я не хочу иметь с ними ничего общего.

— Конечно, не хочешь.