Коврижка

Полицейское расследование закончилось просто. В кармане мужчины была обнаружена предсмертная записка. Мужчина имел свой небольшой бизнес, обанкротился, подался в бега, семья его рассыпалась как карточный домик. Он делал все возможное, но тщетно. Он просил его извинить. Полицейские особо нас не мурыжили, но и не отлипали: а имеется ли лицензия, а устав, а техника безопасности, а управленческая халатность, а… а… — пока в конце концов не получили причитающийся магарыч от директора парка. И директор стал другим человеком. Он все больше отрешенно вглядывался вдаль либо смолил одну сигарету за другой, а ведь он собирался завязать. Он перестал колесить по Корее и допекать своих преуспевающих друзей: риелторов там, дистрибьюторов. «Теперь вы постоянно будете здесь?» — спросил я, заваривая сублимированную лапшу. «Пора сказать „нет“ самотеку», — так ответил директор.

И многое изменилось. Во-первых, присутствие директора мешало моему отдыху, а во-вторых, когда приходили посетители, у меня душа была не на месте. «А здесь хорошее место для самоубийства», — такие слова оставил один детектив, и чем дальше, тем больше я был склонен думать: «Ишь ты, и впрямь». К тому же ни один посетитель не светился жизнерадостностью. Катание на лодках в 32 км от столицы. Не от радости, а от безрадостности это катание, — так думал я. У директора парка — рожденного вообще-то для другого — дела, для которых он был рожден, по всей видимости, не клеились. Я — тан-чик-тан-чик — хотел хотя бы бросить камень. Ведь по количеству соискателей на одно место конкурс на госаттестации который год подряд переписывал рекордные показатели. Тан-фон, тан-фон, фон-тан — принимай, вода!

Видимо, директор перебрался в пристройку насовсем. Оставив заявки в разных местах, однажды он разжился кофейным автоматом. «На выбор цитрон или кукушкины слезы», — так сказал монтажник из лизинговой компании. «Давайте цитрон», — так сказал я. А еще директор установил на крышу административного домика громкоговоритель и фонарь, который хоть и относился к разряду легкого оборудования, но существенно освещал округу. Да, нас сразу стала заедать немилосердная мошкара, но на душе как-то посветлело, посвежело и похорошело. Обрабатывая друг другу укусы противовоспалительной мазью, вечером того дня мы разговорились о делах парка.

— Шеф, я думаю завтра починить «Кротобоя».

— Кротов?

— Да.

— Не стоит. Давай просто выбросим.

На следующее утро мы с шефом подлатали все тринадцать лодок-уток. Заменили семь педалей, замазали силиконом трещины. Отмыли всю грязь и напоследок прошлись полиролью, и наконец утки стали похожи на уток. С особым старанием я отдраил лодку под номером «ЛА-47». Облезлый и оттого ставший плюгавым клюв подкрасил свежей желтой краской. Это была та уточка, на которой мужчина свел счеты с жизнью. В отличие от масляной краски, ощущения кончиков пальцев, надевавших на мертвеца спасательный жилет, не смывались из памяти.