Танец на Глубине (СИ)

Селин никогда прежде не знала, насколько способно мужское тело, такое простое в своей атлетической безупречности, раскрывать её саму.

Она помнила его холодное безумие в бою, она помнила его загадочным и сильным, но она и помыслить не могла, насколько недавний отстранённо-сдержанный моряк может стать пылким в своей всеобъемлющей страсти.

Его поцелуи, поначалу невесомые и робкие, раз за разом становились всё более несдержанными и бесстыдными. Ей хотелось закрываться от его прикосновений, бежать от горящего взгляда ровно до тех пор, пока она не провалилась в понимание, каково это — быть богиней для преданного последователя, чутко предугадывающего её малейшее желание.

Мгновение — и его горячие губы втягивают в себя кожу на её шее, мгновение — и его руки мягко и властно сминают её грудь, мгновение — и его язык заставляет её кожу под пупком покрыться мурашками, пока её разум всё пытается ухватиться за невозможность их невыносимой близости.

Ещё мгновение, и его блуждающие руки создают новую карту чувственной сладости и раздвигают её влажные лепестки. Его взгляд, такой же тревожно-чуткий, как и в планетарии, словно спрашивает, осознаёт ли она собственную ценность для него единственного, нашедшего своё сокровище. Она, забываясь, выкрикивает его имя, в котором вся её тоска, и всё утолённое одиночество. Все это тонет в его упрямых ласках. И вот уже само время перестаёт существовать, когда он стонет в ей плечо. Ей кажется, она вот-вот растворится в пустоте, если Васко перестанет прикасаться к ней.

Ей по-настоящему становится страшно закрывать глаза, потому что неизведанная доселе ласка ей кажется слишком зыбкой. Селин царапает его спину ногтями, и ей страшно расцепить объятия с единственным человеком, кто способен впитать её всю. Она видит, как его робость тает с каждым её вздохом. Она всей кожей пьёт его безудержную страсть, которая топит её в океане незнакомого до сих пор обожания, и ей становится так легко и так спокойно, что Селин выдыхает его имя, не стыдясь ни собственной беззащитности, ни собственной наготы, как если бы она подарила собственное вырванное сердце в единственные руки, что способны защитить его от целого мира…

***

Васко смотрел на неё мутными от желания глазами.

Он плавился и таял в её объятиях, ибо магия момента, таинство обладания мечтой, погружали его в пучину искренней, первобытной, страсти.

Вот она, желанная, сладкая в своей необъятности, раскрывалась ему навстречу. О большем он не смел и мечтать.

Сколько раз он воображал себе касания её обжигающей наготы по своей коже? Сколько раз он помышлял себе близость воспламеняющего жара, заключенного в её хрупком теле?

И вот она, обнажённая, бесстыдно раскрытая ему навстречу, распускалась цветком желания принадлежать. Быть Его…

Ему всё не верилось, но вот она, настоящая, робкая, повинующаяся зову плоти, была в его руках.

Вот, её маленькие сильные руки хватаются за него, как за последнюю надежду.

Вот, она сверху, и её грудь упруго колышется в такт его движениям… Такого он не мог и помыслить — ожившая мечта во плоти, жаждущая, зовущая в своем бесконечном соблазне. Невинная в своем пороке стремления быть покорённой и — принадлежать. Стоны Селин утверждали торжество его власти над её маленьким сильным телом, глаза отчаянно звали, не давая никаких обещаний, пока он вторгался, обладал и покорял её, сделавшуюся кроткой, для него, единственного, плоть…

Если бы только мог, он бы сожрал её всю, жадными своими губами поглощая миллиметр за миллиметром её гладкую кожу. Если бы он только мог, он бы вместил в себя её всю, каждую сверкающую росинку пылающей страсти, выступившую на коже.

Прикосновения губ Васко запечатлевали границы его владений на хрупких ключицах, на подёрнутых дрожью сосках, на каждом волнующем узле желания, расцветавшем её сладостным изнеможением под его выверенными касаниями, в которых было много больше, чем просто зов плоти.

Сколько раз он представлял себе её бедра, стиснутые в его кулаках? Сколько раз он воображал себе её полуприкрытые глаза, пока его язык исследует каждую клетку её бледной изнемогающей плоти?

Васко и помыслить себе не мог, насколько податлива и согласна может стать Селин, свободная от предрассудков, полностью отдавшая себя восторгу прикосновений любящего человека.

Покорённый, он покорял. Подчинённый, он подчинял себе её всю.

Голодный, ненасытный, он оставлял на себе её запах и вкус, он возрождалася в её объятиях и чувствовал себя по-настоящему нужным и желанным.

Васко запретил себе любые мысли о будущем и утопал в нескромных прикосновениях маленьких беззащитных рук, и позволял себе исчезать в полных жажды маленьких губах, которые измеряли его тело, оживляя горячие поцелуи робкими укусами, доказывающими живость и страсть в растянутой в мгновениях вечности.

Не смея сомкнуть веки, он наблюдал, как она тонет в его ласках и растворяется в его несдержанных возгласах, и её имя вздохами взлетало над его разбитой вдребезги реальностью.

Он и вообразить себе не мог всю дремлющую чувственность, которую обрушила на него хрупкая девушка, которую он посмел пожелать и сделать своей.