Страсти и скорби Жозефины Богарне

Она настояла, чтобы я показала ей свою последнюю работу, на которой была изображена сценка на острове. Случайно ей попался на глаза этюд — вид из моего окна на каменную стену соседнего дома, и она усмехнулась, усмотрев в картинке оригинальность и чувство юмора.

— Хотя, возможно, это говорит о тяжелой депрессии…

Тут она окинула меня испытующим взглядом, а заметив на столе открытый томик Гельвеция, Фэнни спросила, читаю ли я его.

— Пытаюсь, — созналась я.

— Зачем? — поинтересовалась Фэнни. — Хотя, конечно, это занятие достойно восхищения.

— Так пожелал мсье де Богарне, — объяснила я. — В целях моего образования.

— Как мило с его стороны! — саркастически заметила она.

— Но я пишу с ужасными ошибками, — сказала я, защищая мужа.

— В письмах Вольтера полно ошибок, и что? — Она заметила стоявшую в углу гитару. — Вы играете?

Я призналась, что музицирую, но сказала это довольно неохотно, ибо мсье де Богарне убедил меня, что только представители низших классов общества играют на таких примитивных инструментах.

— Прекрасный инструмент, такой выразительный! Какие пьесы вы знаете?

Я рассказала, что пытаюсь разучивать кантаты Клерамбо, но они для меня трудны.

— Естественно, — сказала она, что меня ободрило.

Уже у двери Фэнни обернулась ко мне:

— Скажите, моя дорогая, что вы думаете о нашем прекрасном городе?

Я покраснела.

— Не стесняйтесь. Ваши страдания ясно написаны у вас на лице. Как и каждая мысль, приходящая вам в голову, каждое чувство, которое вы испытываете. Вы — совершенно чистое, прозрачное создание. Но, признайте же, нельзя быть француженкой и не любить Париж.