Первый выпуск

Вагон содрогался уже все время. И сквозь стук колес был явственно слышен грохот близкой канонады...”

Страницу за страницей пробегает Никалай Степанович. Перед его мысленным взором встают все новые и новые картины.

“...Боец, раненный в ногу, перенес перевязку стойко, без стона, только шумно отдувался по временам “ффу”. Юлия Дмитриевна обожала таких пациентов. Она ненавидела крикунов. Она больше не слышала грохота, была поглощена своим делом. Ее беспокоила только жара. В вагоне было нестерпимо душно. Она сняла пинцетом марлевую повязку и вытерла пот с лица раненого...”

“...Еще был в вагоне Колька”. В истории болезни он назывался солидно: Николай Николаевич. Но весь вагон его звал Колькой и говорил “ты”.

- Колька, ты Колька, - говорил толстый капитан в гипсовом корсете, - к концу войны у тебя будет набор всех орденов.

Какие подвиги он совершил, он не мог рассказать толково. Бежал, стрелял. Полз, стрелял. Сидел, стрелял...

Колька был из Воронежской области. Три года назад закончил семилетку...”

Странно как-то все получается. Не доводилось Николаю Степановичу встречаться ни с комиссаров санитарного поезда, в высшей степени человечным Иваном Даниловым, ни с трусоватым ординатором по фамилии Супругов, ни с шумной, красной, как индеец, перевязочной сестрой Юлией Дмитриевной, как и с другими их спутниками, ярко, выпукло обрисованными Верой Пановой в ее знаменитой повести. И непритязательная, простодушная девушка со странным именем Васька не делала ему перевязки, и Колька, тот самый Колька, что не мог толково рассказать про свои подвиги, был, пожалуй, года на четыре моложе, поскольку семилетку закончил не семь лет, а лишь три года назад, на почему же так близка и знакома ему атмосфера того санитарного поезда, что курсировал между глубоким тылом и фронтом - туда порожняком, обратно с несколькими сотнями тяжело раненых?

Николай Степанович оторвался от книги, откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. В сизой дымке стали проступать в памяти контуры далекой картины осени сорок третьего...

Будь Шевцов писателем, он неприметно продолжил бы рассказ о фронтовом санитарном поезде, дополнил бы его новыми подробностями. Только это был бы рассказ о другом поезде, не таком фешенебельном, сверкавшем белизной, никелем, накрахмаленными занавесочками на окнах и даже со своим “подсобным хозяйством” - курочками, поросятами /для улучшения рациона раненых/, о котором шла речь в повести “Спутники”. “Его” поезд - это пассажирский вагон, где размещались администрация и кухня, и семь вагонов- теплушек, или как их прозвали в народе, телятников. В каждом таком вагоне: печка-буржуйка, бак с водой, дежурят двое санитаров. Пол уставлен носилками, на них прямо в своем обмундировании - раненые. Санитары топили печку, подавали судна, “утки”, приносили пищу. Иногда наведывались врачи, медицинские сестры. Лечение в основном сводилось к обезболивающим уколам. Но все равно в вагоне стоял неумолчный стон, крики. На них не обращали внимание.