(Ф. Г. Лорка)
Виктор не сказал Мартину ни слова до возвращения домой.
Как только прозвучало последнее условие, он почувствовал, как что-то словно погасло в сознании Виктора, утопленное желчной тоской. А потом в этой тоске стало все отчетливее проявляться то, что заставляло Виктора молчать и торопиться уйти с улицы.
Он достал из кармана брюк небольшой серебристый плеер, из другого — наушники. Надел их, нажал на кнопку и все уличные звуки утонули в ударившей мелодии. Мартин узнал ее по первым нотам: «Граф Люксембург» Франца Легара. Когда-то всю оперетту они втроем с Ришей слушали в полутемном актовом зале с диска Мари. Но Виктор не собирался наслаждаться музыкой или предаваться приятным воспоминаниям. Он старался сохранить над собой контроль, и пока ему это удавалось.
Что-то потаенное, черное и злое царапало разум изнутри, будто крыса, попавшая в ловушку. Еще не осознавшая, что вырваться будет тяжело. Но момент, когда крыса осознает, приближался.
Мартин прикрыл глаза. Виктор дворами возвращался к дому, стараясь не смотреть на прохожих и считать такты мелодии. Мартин прислушивался к его чувствам, ловя каждый оттенок надвигающегося безумия.
Безумие полнила чернота. Топящая разум мазутная ледяная дрянь, которая забирала у мира краски и заставляла сердце биться медленнее. Постепенно исчезали запахи и звуки, музыка становилась все глуше и будто удалялась.
В безумии рождались знакомые красные сполохи. Цвет платка Виконта, тревожных цветов на лесной поляне, пульсирующих, светящихся артерий, пронизавших темноту, и крови, растекающейся в серой речной воде.
И белый цвет. Ужасающе чистый цвет, в котором нет ничего. Нет оттенков, чувств и очертаний, только белый цвет январской пурги. «Ничего не болит», — говорил ему Вик когда-то.
Теперь болит. Только не у него.
«Что же ты с собой сделал? Куда себя загнал?» — подумал Мартин, протягивая руку из проема и чувствуя, как кончики пальцев обнимает сгущающийся воздух.
Он ничем не мог помочь. Не мог, как раньше, успокоить и заставить верить в то, что все будет хорошо.
«Должен быть способ исправить… есть ли хоть один способ кроме петли, от которой он так меня отговаривает?» — Мартин устало опустил руку. Машинально достал платок и начал ее вытирать. Поймав себя на этом жесте, с раздражением сунул платок в карман. Почему-то стало противно, будто поймал себя на лицемерии.
А цвета между тем набирали насыщенность и все отчетливее чувствовалось, что срыв вот-вот произойдет.
Виктор трижды уронил ключи, пока пытался открыть дверь. У него тряслись руки, и он никак не мог попасть в замок.
Зайдя домой, он, едва разувшись, направился в ванную и заперся изнутри. Только тогда он вытащил наушники и поднял взгляд от пола. В темноте ему не нужно было избегать чьих-то взглядов. «Крысу» тревожили люди.
— Ты сейчас сам все увидишь. Это происходит все чаще… Помни — не вмешивайся, — торопливо сказал он, включая кран с холодной водой и затыкая слив. Действовал он автоматически, наощупь. Открыл шкафчик под раковиной и достал наручники. Пристегнул себя за руку к ручке на борту ванны.
— Специально такую выбирал. Устойчивые, рассчитаны на взрослого тонущего человека в панике… то, что нужно, — усмехнулся он.
В воду он ложился медленно, не раздеваясь, стараясь почувствовать каждый миллиметр погружения.
— Сиди тихо, не шевелись, не говори со мной, — напоследок повторил Виктор, и Мартин не узнал его голос, будто сорванный криком. Или молчанием.
Вот вода обняла плечи. Холод немного остудил воспаленное сознание, но ненадолго — уже через несколько секунд он растворился в алом жаре. Вода медленно залила лицо.
Затылок коснулся дна. Виктор открыл глаза и посмотрел в колышущуюся над ним темноту.
