С. Козлов
А зима в этих краях была особенная. Теплая, сырая. Тактичная. Она подкралась, как осторожная кошка и свернулась на коленях, незаметно пригревшись.
Там, где раньше жил Вик, зима начиналась в октябре. Она приходила ранней темнотой и беспощадным ледяным ветром. Срывала листву с деревьев, разметав ее по остывшему асфальту, и вскоре засыпала все снегом, скрыв следы недавнего лета.
Здесь снег выпал к концу ноября. Кое-где на деревьях еще были видны замерзшие желтые листья. По дорогам растекалась серая слякоть, в которой вязли ботинки. Вернуться с улицы с сухими носками стало невозможно — грязь была вездесущей.
Дни отсчитывались мягким тиканьем старых часов. В доме царило хрупкое, меланхоличное перемирие.
Отец все-таки вставил стекло в разбитое окно. Мартин заклеил все щели, откуда могло дуть. Осень, вопреки его опасениям, обошлась без простуд.
В конце ноября Вик отметил свой день рождения. Ему исполнилось семь. Праздник начался грустно — отец о нем попросту забыл. За неделю до этого пришло письмо от матери и весточка от Леры — недлинное послание и бумажный цветок-оригами.
Мать присылала какие-то деньги в конверте с письмом. Мартин был уверен, что это на подарок, а еще был уверен, что отец их просто пропьет. Но он не собирался оставлять сегодняшний день на совесть родителей.
Рано утром он сходил к женщине со стеклянным глазом. Ее звали в деревне теткой Пасей. Это было не имя, а прозвище, которого Мартин так и не понял, да и не особо стремился. Главное, что у нее в кладовке хранится подарок, который он готовил с самого лета по ночам.
Банка земляничного варенья — лесное лето, закатанное в стекло. Толстая тетрадь в плотной зеленой обложке с пожелтевшими листами. И фигурка из дерева — сова, обнимающая крыльями черную деревянную пластинку со звездочками из фольги.
Вик, открыв тетрадь, обнаружил, что она на треть исписана твердым, каллиграфическим почерком.
Это была книга с историями и сказками. Мартин переписал для него содержание нескольких романов, несколько стихов и баллад и добавил в конце четыре собственные сказки. Некоторые страницы украшали вензеля и рисунки. Были здесь корабли, птицы, звезды и цветы. На одной из страниц с пересказом «Маленького Принца» маленький мальчик с края крошечной планеты протягивал руку к концу страницы. Там стоял на задних лапах, опираясь о край страницы Лис с огромным пушистым хвостом.
— Ты… ты сам сделал?.. — с восторгом прошептал Вик, проводя кончиками пальцев по страницам.
Буквы словно отзывались, покалывая током: «Прочти! Прочти, мы покажем тебе новый мир! Прекрасный мир, Правильный мир!» Мартин не был талантливым художником, но умело скрыл это за схематичностью и простотой рисунков. Книга была живая. Настоящая.
«Тебе нравится? Я старался, чтобы тебе было легко читать».
— Спасибо…
Вик попытался уместить благодарность в слова, но у него почему-то не вышло. Но, закрыв глаза, он увидел Мартина, сидящего в проеме. Он упирался в косяк спиной и коленями — в противоположный. И улыбался, чувствуя все, что он не сказал. Вокруг Мартина вилась любопытная светящаяся рыбка. Он щурился от тепла эмоций, будто от солнца.
Сову Вик поставил на полку, а отцовскую машинку незаметно убрал в ящик стола. Птица была вырезана гораздо лучше, чем та, что Вик видел у Мартина в руках на берегу. И несмотря на то, что работа была выполнена грубовато, перья совы казались мягкими, как Мартин и обещал. И даже глаза были золотыми — он где-то достал лак. Эти же лаком были обведены звезды на пластинке.
Ноябрь уступил место настоящей зиме, снежной и теплой.
Вик редко выходил из дома. С детьми он дружить по-прежнему не рвался, хотя его даже приглашали на какую-то таинственную «Гору». Но Вик упрямо отмахивался. Ему не хотелось никого видеть, гораздо комфортнее он ощущал себя наедине с собой.
И с Мартином, который уговаривал его пойти с детьми. Его тревожила нелюдимость друга. Он справедливо полагал, что ребенку нужно общество сверстников, а не собственные грезы и голос в голове.
Но Вик не хотел. Дома было сумрачно и прохладно. Комната была его убежищем. Сюда даже отец редко заходил. И если мир снаружи был непонятным и неправильным, то строгая меланхолия полумрака спальни казалась ему логичной и надежной.
