Проза Лидии Гинзбург. Реальность в поисках литературы

Если принцип любви в том, что вне меня находящееся становится мною, то принцип деятельности (творчества) в том, что я становлюсь вне себя находящимся. И надо сказать – это почти один и тот же принцип[224].

Любовь и творчество побуждают к «преодолению субъективности» и «объективации мира»[225]. Как пишет Соловьев, когда мы влюблены, сам центр нашего бытия смещается таким образом, что мы начинаем жить не только в себе, но и в другом человеке[226]. Он утверждает, что человек жертвует своим эго, чтобы принести свою «истинную индивидуальность» в дар союзу с другим человеком – союзу, который вечен и бессмертен[227].

Гинзбург во многом идет по стопам Соловьева, но отвергает его возвышенный индивидуализм. Вместо слова «индивидуальность» она употребляет возвратное местоимение «себя», чтобы обозначить некий мир, где человек затворяется, чтобы подготовиться к деятельности или обрести вдохновение, а затем сбегает из этого мира в искусство и любовь. Любовь и семья – самый яркий контрольный пример для Гинзбург (и в этом она расходится с Соловьевым – мистиком, поборником платонической любви), поскольку любовь и семья вообще – состояния крайней эгоистичности, даже если «этот эгоизм знает, что есть вещи, настолько нужные для единичной жизни, что они уже переходят ее пределы». Хотя о творчестве (то есть о творческой работе) как об этическом акте Гинзбург размышляет чаще, чем о любви в этом плане, она отмечает, что любовь важна в более широком отношении: «Любовь и семья – истинно демократические ценности; для их реализации не нужно избранных, или нужны избранные совсем в другом смысле»[228].