Дерзкий

Ага, пропал… Нашлись другие занятия.

— А вообще, — Костян, от широты души и хорошего настроения, наклоняется, приобнимает меня за плечо, — я сразу понял, что ты — клевый чувак! Прям свой, несмотря на то, что такой дохлый.

— Ага… — бурчу я, послушно топая с ним к крыльцу и ловя на себе завистливые взгляды первокурсников.

Для них Костян и компания — очень крутые парни, третий курс, небожители. Круче их только четвертые и пятые курсы, но тех они вообще не видели еще. Если четвертые хоть как-то появляются в универе, то пятые уже полностью самостоятельные, все работают и приезжают только сдавать экзамены.

Хорошо построена учебная программа тут.

Студенты, особенно менеджеры, журналисты, и все технические спецы, не сидят до пятого курса в универе, чтоб потом выйти во взрослую жизнь и начать работать кассирами в «Шестерочках», потому что без опыта не берут никуда молодых специалистов.

Нет, они уже с четвертого курса, то есть с момента распределения по специализациям, работают на разных предприятиях города. Сначала бесплатно, как практиканты, затем, если удается закрепиться, понравиться начальству и прочее, то уже за зарплату. Работа эта им засчитывается за различные практики, и таким образом, к концу обучения у большинства уже есть профессия, место работы и четкие жизненные планы.

Повезло ребятам, короче.

Я бы тоже так не отказалась в свое время… Я и сейчас не отказалась бы…

Я иду, размышляя о том, что было бы, если я с самого начала…

Костян рассказывает мне какую-то пошлятину, надо которой положено смеяться, и сам ржет на весь двор универа, парни-однокурсники завидуют настолько плотно, что эту зависть можно ложкой жрать…

— Руки убрал от него!

Голос Хищника звучит среди этого всего галдежа настолько громко, что оборачиваются, кажется, все.

Даже те, кто в рекреациях стоят болтают, к окнам подходят.

Пиздец… Просто пиздец, как все плохо.

Я аккуратно снимаю с себя пальцы Костяна, удивленно таращащего глаза на Шатра. И, выдохнув, тоже на него смотрю.

Черт…

Похоже, злой.

Шатер стоит на верхней ступеньке крыльца, смотрит на нас, и глаза его не темные, нет. Светло-желтые, как у ягуара. Кажется, даже зрачки сузились немного и вытянулись.

Я вообще не желаю представлять, что могут обо всем этом думать те, кто наблюдает эту сцену. Не желаю представлять, что обо всем этом может думать Костян…

И как это все, черт возьми, ему объяснять?

Весь это бред?

— Ты чего, Шатер? — наконец, Костян приходит в себя настолько, чтоб задать логичный вопрос.

— Ничего. Мне надо поговорить с полуросликом, — цедит Хищник, и мне становится холодно. Не хочу я с тобой говорить сейчас! Не готова нифига!

— Ну так бы и сказал, — обижается Костян, — чего орать?

Хищник пару секунд изучает его рожу, затем переводит взгляд на меня:

— Пошли, Арс?

Голос его холодный, ледяной даже. Как и взгляд. И только на дне его чудятся острые грани вулканической породы. Той самой, которая в один момент может взломать льды лавой. Ощущаю это только я, остальные просто пугаются.