Тревожное счастье [изд. 1966 г.]

— Зачем?

— Не хочу, чтобы в деревне говорили: к докторше, мол, жених приезжал.

Раньше они никогда не произносили этих слов — «жених», «невеста»: юности они кажутся грубыми и оскорбительными. Но теперь это слово не оскорбило Петра, а, наоборот, обрадовало. И все же он сказал:

— Ладно. Буду братом… кем хочешь… Лишь бы с тобой, Сашок.

— Я не думала, что ты приедешь. Хотя мне очень, очень хотелось, чтобы ты приехал. Ты голоден, правда?

Возможно, что, растерявшись или чувствуя свою вину перед ним, она делала такие неожиданные переходы — от восторженного признания до вопроса о самом обыденном.

Однажды он поклялся, что никогда не скажет ей неправду, а тут почему-то солгал:

— Нет, я обедал недавно, в Речице. Я ехал на машине.

Саша встала, взяла у него портфель, подняла с земли одеяло.

— Идем в хату, — пригласила она и шаловливо блеснула глазами. — Ты привез дневники? — Она любила читать его дневники, хотя верила в них не всему.

Проходя под деревом, Саша подпрыгнула и сорвала яблоко. Это как-то сразу успокоило Петра. Дело в том, что в первые минуты ему показалось, что за три месяца их разлуки она очень изменилась, повзрослела и потому стала далекой и чужой. Это испугало его. И вдруг в том, как она сорвала яблоко, он узнал свою Сашу. Раньше при встречах она часто делала так: во время самой серьезной беседы вдруг подскакивала, срывала каштан, веточку липы или просто листок, клала его на руку и «стреляла». Или, когда они выходили вечером за город, вдруг предлагала: «Давай наперегонки!»

А как хорошо почувствовал себя Петро, когда они сели за стол друг против друга и пили вкусное холодное молоко с черным хлебом, в котором попадались неразмолотые, хрустевшие на зубах зерна. Поэт в душе, Петро в каждом явлении искал символов. До этого он никогда не сидел с ней за одним столом. За два года почти ежедневных встреч они даже ни разу не подумали зайти вместе в столовую. Они даже в кино не ходили: Саша упорно отказывалась. Потом она призналась, что стыдилась своей одежды; она была из бедной семьи, росла без матери.

И вот теперь они сидели за столом, и он не сводил глаз с ее лица. В комнате сгущались сумерки, но он видел ее большие глаза, смотревшие ласково и влюбленно. Она подливала молока и тихо просила:

— Пей, не стесняйся. Ты какой-то странный.

Он не спрашивал, почему он странный, да она и не смогла бы ответить на это. Саша радовалась его приезду. Но было и неспокойно на душе. Она с тревогой ожидала возвращения хозяйки.

И хозяйка, наконец, пришла. Это была молодая вдова, лет тридцати пяти, худощавая, подвижная и не очень разговорчивая. Муж ее трагически погиб на лесозаготовках. Она осталась с двумя детьми, работала дояркой на колхозной ферме, и семья ее жила не хуже тех, в которых были мужчины.

Дочка уже сообщила ей еще на улице, что «к тете Шуре приехал брат». Хозяйка сдержанно поздоровалась коротким «здрассте» и быстрым взглядом окинула невысокого широкоплечего юношу с ног до головы.

Саша смутилась и неуверенно проговорила: