Подземелья Конфренко

***

Кто я такой, в переводе на местный — мое имя Шмыга. Точнее не имя, а кличка. Имени не заслужил еще, а настоящее имя Геннадий Максимович Плющ. Полковник в отставке, военный пенсионер. Нифига не спецназовец, перед отставкой командовал обычной мотострелковой частью в районе Калининграда. Работа больше административная, чем боевая. Хотя и поучаствовать пришлось в первой, и во второй чеченской. В первую был майором, во вторую подполковником, а при выходе в отставку дали полковника. Не буду рассказывать, как служил, даже не скажу, что белый и пушистый, но предателем не был. Даже как помер не скажу, наверное, и о семье не скажу, хотя о семье …эх, не будем о грустном. Женщинам нужно внимание, и ласка, иначе они все это находят в другом месте. Но, как я уже сказал, не будем о грустном. Очнулся я от удара тяжелым кованным ботинком по лицу. Обычно от этого теряют сознание, а я, наоборот, обрел, чтобы получить еще несколько тяжелых ударов по телу, и услышать яростные вопли:

— Это тебе за то, что мою пайку спер, гаденыш, знал ведь к кому лезешь, а все равно полез, на тебе, на, на! — Удары сыпались один за другим.

— Эй Ву, ты его сейчас совсем убьешь! — послышался молодой, но хриплый голос.

— Да и хер с ним, все равно пользы от дурачка никакой! Проще убить, чтоб не мучился.

— Так-то да, пацаны из банды не поймут, калеку малолетнего убить, значит зашкварится.

— Ладно Гвоздь, уговорил, пошли отсюда, мож сам подохнет, хотя, тварь живучая.

Удары прекратились, кто-то, уходя, еще разок пнул по ребрам, и шаги стали удаляться. По поводу жратвы, это да. Из памяти Шмыги я узнал где спрятан дешевый бесплатный рацион, который позволял местной бедноте как-то существовать. Но рацион можно было получить только один раз в сутки, и если у тебя его отобрали, то повторно его получить можно только завтра. И у раздаточного автомата всегда кто-то караулит малолеток. А голод не тетка, голод он, того, дядька. Очень злой дядька. Я, пользуясь памятью Шмыги, пополз в свою комнату. Именно пополз, где на четвереньках, а где и сокращаясь как гусеница. Периодически терял сознание, но голод и боль в отбитых ребрах не давала отрубиться надолго. В течение получаса я преодолел расстояние чуть более сотни метров по полутемным грязным тоннелям. За все время пути, мне встретилось всего пара человек, но никому даже в голову не пришло подойти и помочь. В подобном месте это была норма поведения. Милосердные долго не жили, или, что чаще всего, переставали быть милосердными. Трущобы очень сильно меняли людей. Это было очень плохое и очень злое место.