В чаще лесов

Всякий, кто уходит в чащу лесов, расстается с привольным миром.

Так, как это сделали мы с Селией в тот летний воскресный день в апреле 1950 года, когда, покинув дом в квартале Санта-Ана в Маниле, заперев дверь на замок и бросив всю домашнюю обстановку, направились в лесной край.

В качестве связной нас сопровождает молодая круглолицая девушка из провинции, с платком на голове. Она идет по Эрран-стрит немного впереди нас, на руке ее колышется корзинка из «пандана»[1], которую здесь называют «байонг»[2], а мы идем за ней следом, садимся вслед за ней в «джипни»[3], не говоря ни слова и даже не глядя друга на друга. На конечной остановке на Аскаррага-авеню мы усаживаемся позади нее в автобусе; она сидит с невозмутимым спокойствием, не поворачивая даже головы, и вид у нее такой, каким он и должен быть у робкой провинциальной девушки, очутившейся в большом городе.

Громоздкий провинциальный автобус с грохотом несется по залитым солнцем улицам на юг от Манилы, а мы с Селией в последний раз глядим на город, на утопающие в густой листве дома, на угол улиц Тафта и Теннесси, где мы, бывало, встречались, когда я ухаживал за ней. Мы сидим, держась за руки. Прошли два года безупречной супружеской жизни, два счастливейших года, которые нам довелось (и доведется ли когда-либо еще) прожить.

Широкий мир… Соляные разработки прямо под открытым небом в Параньяке; церковь в Лас-Пиньяс, где дорога извивается меж тенистых деревьев; празднично разодетая молодежь во двориках у бамбуковых изгородей, девушки в белых платьях и парни с напомаженными волосами: автобусная станция в Каламба, где наш автобус атакуют юные продавщицы, предлагая свой товар: «сорбете»[4], «каламай»[5], сахарный тростник и жареную кукурузу. Слева от нас — свинцово-серый отблеск озера Лагуна-де-Баи, словно застывшего и подернутого дымкой в этот знойный день; одинокий крестьянин в широкополой шляпе, шагающий босиком по крохотному рисовому полю за своим «карабао»[6]; ровные, иссушенные солнцем, побуревшие поля, тянущиеся далеко, до самой кромки леса; базарная площадь в Санта-Крус, где мы пересаживаемся на другой автобус и долго сидим в ожидании остальных пассажиров, преследуемые запахами «мусковадо»[7], «багоонга»[8] и сушеной рыбы, которые доносятся до нас с лотков. Поглядываем украдкой на снующих в толпе жандармов.

Их присутствие свидетельствует, что за шумной жизнью базарной площади скрывается другой, тайный мир, деятельность которого ощущается по всей стране. Ибо в ту пору, в 1950 году, страна была охвачена восстанием и повсюду находились люди, которые объединялись и действовали тайком. Продавщица, безразлично уставившаяся на свой товар, крестьянин, шагающий по рисовому полю, пассажиры автобусов и даже молодежь, беззаботно смеющаяся у изгороди, — все они могут быть частицей этого скрытого мира.

Всего лишь неделю назад вооруженные отряды так называемых хуков неожиданно нагрянули из лесов и полей в десятки населенных пунктов и напали на местные гарнизоны жандармерии и гражданской полиции. Поэтому ныне по всей дороге установлено множество контрольных пунктов, автобус делает частые остановки, в него входят вооруженные карабинами чины военной полиции и, насупившись, тщательно проверяют содержимое поклажи или обходят вокруг автобуса, заглядывая в окна, словно пытаясь проникнуть через какую-то невидимую завесу. Вот их взгляд скользит по американцу, по его жене-филиппинке и молодой девушке в платочке. В данный момент мы находимся на базарной площади, и они словно прощупывают нас своим взглядом, а затем опять отводят глаза.