Страсти и скорби Жозефины Богарне

На лестничной площадке я отослала мадемуазель Аврильо.

— Сама дойду, не беспокойтесь, — заверила я ее, прошла через прихожую, комнату ожидания и гостиную, кивая стражникам и горничным. Со страдальческим выражением на лице Гуго распахнул передо мною дверь в кабинет Бонапарта.

— Император ожидает вас, ваше величество, — низко поклонился он мне.

Бонапарт сидел в низком кресле у камина, спиной к двери.

— Жозефина! — вскочил он на ноги.

На нем был расшитый золотом голубой бархатный костюм. Он отер ладони о штаны и пошел ко мне, вытянув вперед руки, словно я была долгожданной гостьей. Но вдруг остановился.

— Скоро придет семья. Я подумал, вам лучше сесть вот здесь, за письменным столом. — Он выдвинул старинное кресло.

Я медленно села. Кресло, заметила я, следовало бы обить заново, шелковые канты уже истерлись. Ткань необычного зеленого оттенка, такую трудно подобрать. Я вспомнила, что отрез точно такой ткани хранится в гардеробе на чердаке. «Надо будет, — подумала я, — сказать об этом управляющему Бонапарта».

— Жозефина, как вы себя чувствуете? — похлопал меня по плечу Бонапарт: совсем легонько, будто боялся прикоснуться ко мне.

Кивнув, я сглотнула ком в горле, чувствуя подступающие слезы. Передо мной на столе в готовности стояла подставка для перьев, рядом лежал лист пергаментной бумаги. Я положила на стол принесенный с собой лист и разгладила его. «Заявляю, что…»

Бонапарт взял другое такое же кресло и поставил его перед камином.

— А я сяду здесь. Все остальные могут занять табуреты, — кроме моей матери, разумеется. Я подумал, что, может быть, она сядет в кресло у камина. Что вы думаете?

— Ваша матушка не любит сидеть слишком близко к огню. Не лучше ли переставить кресло к стене? — предложила я.

— Хорошая мысль. — Он передвинул кресло и потянул за уголок ковра, поправляя его.

Большие часы с маятником принялись бить.

Один. Два. Три. На четвертом ударе дверь со скрипом приотворилась.

— Ваше величество, пора, — сказал Кристоф Дюрок, не глядя на меня. Он был одет в просторную мантию с жестким воротником в форме крыла летучей мыши, который поддерживали вставки из китового уса.

Пять. Шесть. Семь.

Мы с Бонапартом, как мне показалось, довольно долго смотрели друг другу в глаза.

Восемь.

«Давайте уйдем! — хотелось мне закричать. — Давайте убежим на какой-нибудь остров, будем плескаться в волнах, выращивать цветы и овощи. Давайте вместе состаримся, станем неловкими, но будем любить друг друга».