Ответ

— Такого не говорил.

— Ага, такого не говорил, — повторил Битнер. — Ну, а не говорил, например, что я социал-фашист?

Балинт покачал головой.

— Точно помнишь? Слово «социал-фашист» не говорил? Или не говорил — горе-демократ!

Балинт засмеялся.

— Не говорил.

— Больно уж ты веселый, — проворчал мастер. — Ну, а что он про меня говорил?

Балинт не ответил.

— Угрожал, может быть? Мол, так и так, он со мной рассчитается?

Балинт продолжал молчать. Вдруг жирное, красное, все в сердитых морщинах лицо мастера необъяснимо изменилось, стало приторно ласковым, и он улыбнулся парнишке, словно добрая усатая фея.

— Мировой парень ты, Балинт, — громыхнул он, — но, черт возьми, порядочный ты хитрец. Что он не говорил, ты подтверждаешь, а о чем говорил, помалкиваешь. Ну, а что наша судьба и сегодня от Советского Союза зависит, тоже не говорил?

Балинт молчал.

— Сказал или не сказал?

Несколько секунд Битнер пристально, хотя и ласково улыбаясь, смотрел на Балинта.

— Вижу, не хочешь своего товарища топить, — сказал он. — Но только плохо ты понимаешь рабочую солидарность, сынок! Или я, по-твоему, не рабочий? Меня, значит, всякий проходимец может честить безнаказанно, потому что он, видите ли, пролетарий? Мне можно, значит, и кишки выпустить?

Балинт молчал.

Лицо старого мастера стало еще ласковее.

— Ты, Балинт, парень разумный, честный! — сказал он. — И я не хочу от тебя ничего другого, кроме правды. Слышал ты от Сабо, что наша судьба от Советов зависит, или не слышал?

Балинт вскинул голову.

— Я этого не слышал.

— Не слышал?

— Я — нет.

Битнер впился в него пронзительным взглядом.

— А ведь ты все время торчал рядом с Пациусом.

— Я стоял там, — согласился Балинт, — но потом ушел, хотел Шани поискать, а когда вернулся, вы уж тоже там были, господин Битнер.

Мастер кивнул.

— Ладно, сынок, ты не слышал, — прохрипел он. — Но я тебе только одно скажу, в твоих же собственных интересах: гляди не попадись в сети этих ублюдков-московитов, потому что тогда конец тебе. У них из троих двое шпики, а третьего в двадцать четыре часа без всякой протекции приняли бы в Липотмезё на излечение. Так что остерегайся! Я в мастерской коммунистов не потерплю, понял, сынок, а кто вздумает здесь рот разевать, в порошок сотру. Так что поберегись!

— Так точно, господин Битнер, буду беречься, — сказал Балинт.

Битнер еще раз внимательно поглядел ему в лицо.

— Что-то я давно Нейзеля не вижу в профсоюзе. Уж не болен он?

— Нет, — сказал Балинт.

Выходя из конторы, Балинт уже знал, что с этой минуты его держит в авторемонтной мастерской лишь молитва. Только бы успеть, думал он, только бы дотянуть и получить квалификацию; ученический договор с ним заключен на два года восемь месяцев, год и пять месяцев прошло, осталось еще год три месяца, срок достаточно долгий, чтобы злая воля нашла щелку и выкинула его. За то кратчайшее время, меньше минуты, пока шел он каких-нибудь двадцать шагов от конторы к своему станку, Балинт всем существом приготовился к отпору: он надел на себя панцирь, выкованный из терпения, упорства, выдержки. Утром первым являлся в цех и вечером уходил последним, никогда не повышал голос, ни разу не нахмурился недовольно, его естественная доброжелательность приобрела цель, а готовность к услуге — смысл. Он весело здоровался по утрам с господином Битнером, как человек, чья совесть кристально чиста, а жизнь безоблачна, у кого нет врагов и никогда не было никаких невзгод и препятствий.