Обреченные

Анна оттолкнула Генриха и крикнула:

– Помогите ему, он сейчас умрет!

Находившийся в бессознательном состоянии после удара током и весь в синяках и кровоподтеках от побоев Анны Генрих и в самом деле выглядел ужасающе.

Пока окончательно растерявшиеся гвардейцы соображали, что им предпринять, Анна метнулась к спасительной двери.

– Стой! – прозвучал окрик за спиной.

С разбегу Анна ударила в дверь всем корпусом, при этом не очень-то надеясь на успех. Но первоначальная догадка оправдалась, дверь распахнулась, выпустив женщину в длинный пустой коридор с множеством поворотов. Анна успела завернуть за угол до того, как в эту же дверь выбежали гвардейцы. Впрочем, такое преимущество казалось слишком сомнительным: долго в этих коридорах не побегаешь, все равно рано или поздно упрешься в какой-нибудь тупик, а справиться с двумя крупными мужчинами сил точно не хватит.

Совсем рядом бесшумно открылась дверь, из помещения в коридор вышла девушка в белом халате, оказавшись спиной к Анне и даже не заметив ее, и пошла прочь. Дверь за ней начала медленно закрываться. Стараясь двигаться бесшумно, Анна устремилась вперед, проскользнула в уменьшающуюся щель дверного проема, и дернула ручку на себя, ускоряя закрытие двери. Автоматический замок беззвучно мигнул красным огоньком, сигнализируя, что дверь заперта.

Анна отступила в сторону, прижалась спиной к стене и закрыла глаза. Снаружи не доносилось ни звука, хотя даже если бы сейчас мимо промчался электропоезд, Анна все равно бы ничего не услышала, все заглушал стук собственного сердца, в ушах звучали только его бешенные удары.

Все случившееся только что, и вообще за последние часы, казалось каким-то нереальным сном, разум отказывался поверить, что все происходит наяву и именно с ней, цеплялся за призрачную надежду, что вот-вот она проснется и все будет так, как прежде: обычная размеренная жизнь, ежедневная скучная работа, семейные завтраки и ужины в молчании под звук телевизора, сопение мужа рядом по ночам… Не может, не может мир так внезапно перевернуться, не может все быть устроено именно так, как описал Генрих, не может быть такого, что ее сына больше нет.

Анна закусила губу и коротко простонала. Лучше открыть глаза. Зажмурившись, она слишком отчетливо видит перед собой своего ребенка. Сына, которого больше нет. И он смотрит, смотрит на мать, а в его глазах равнодушная пустота. Уже никогда не представится возможность вернуть его взгляду осмысленность, дать почувствовать сыну ее любовь, увидеть в его глазах ответное родное тепло. Наверное, для Игоря даже лучше, что ушел из жизни вот так, равнодушно, ничего не чувствуя, без страха и переживаний. Но каково Анне знать, что никогда уже не исправить того, что было упущено. Всегда казалось, впереди еще есть время, чтобы сделать то, что еще не успела. И вот этого времени уже не осталось. Не осталось в прямом смысле: сына уже нет, и участь самой Анны решена.

Анна наконец открыла глаза и осмотрелась. В центре комнаты стояла кровать из металлических пластин, вокруг которой и даже над ней, свисая с потолка, мигали световыми индикаторами два десятка различных аппаратов. На кровати лежал человек, облепленный всевозможными датчиками и утыканный катетерами так, что казалось, будто многочисленные провода и трубки растут прямо из него, как волосы.