Воспоминания русских крестьян XVIII — первой половины XIX века
- Автор: Травин Леонтий Автономович, Пурлевский Савва Дмитриевич
- Год: 2006
- Язык: русский
- Год: Новое литературное обозрение
- ISBN: 5-86793-360-1
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Воспоминания русских крестьян XVIII — первой половины XIX века». Краткое содержание книги:
Это первая попытка собрать под одной обложкой воспоминания крестьян, причем часть мемуаров вообще печатается впервые, а остальные (за исключением двух) никогда не переиздавались.
Наступил вечер. Кутьев сидит в конторе и не идет к барину на наряд. Платон Александрович посылает за ним и приказывает явиться. Кутьев входит и молчит.
— Что же ты не идешь в наряд? — говорит Платон Александрович уже мягким голосом.
— Нет, уж увольте меня, Платон Александрович, я не могу теперь распоряжаться, назначайте вместо меня другого.
— Как ты смеешь мне это говорить? — вновь вспыхнул Платон Александрович, но вспышка эта скоро потухла. — Да я тебя запорю, сына в солдаты отдам и вообще тебе несдобровать, если ты завтра не пойдешь на работы.
— Как угодно и что угодно делайте со мною, а я на работы не пойду, — хладнокровно и твердо отвечал Кутьев;
— Да ты с ума сошел — не признаешь Над собою власти твоего помещика!
— После такого срама и с ума можно сойти, — отвечал Кутьев.
— Кто же будет в это горячее рабочее время распоряжаться?
— Пока может распоряжаться и староста Иван, ему давно хочется быть бурмистром.
— Молчать! — кричит Платон Александрович притворно гневным голосом. — Не рассуждать, убирайся вон и не показывайся мне на глаза, пока я не придумаю, что с тобою делать!
Кутьев не торопясь уходит и действительно не показывается на глаза. Платон Александрович призывает старосту, спрашивая: что мы завтра будем делать?
Обрадованный Иван, думая, что с этого времени он будет бурмистром, отвечает:
— Вестимо, надо жать хлеб, но после того, как вы изволили наказать Кутьева, крестьяне все бросились жать: нажали и связали много мокрого хлеба, — его надо будет просушить.
Платон Александрович поморщился:
— Да ведь это не должно послужить к невыполнению уроков.
— Нет, батюшка, уроки все будут выполнены, хотя бы весь хлеб пришлось просушить.
А это значит, что тягло — мужик и баба — должны в три дня выжать, связать и сложить в копны десятину хлеба, как бы ни был велик урожай, хотя бы он достигал и 20 копен (там копна считалась в 52 снопа). Работа очень тяжкая. Крестьяне, несмотря на короткие летние ночи, работали и по ночам и во время уборки так измучивались, что к концу уборки худели, старели, а некоторые скорее походили на тени. Это еще где требуют только три дня в неделю и в воскресенье посылают возить хлеб, а у некоторых работают и по четыре дня. Сверх сего нужно же и свой хлеб убрать.
Избитый бурмистр дня два не приходил в контору. Я раз или два навещал его и заставал облокотившимся на стол — мрачным и грустным. Жена его, провожая меня, говорила, что по ночам встает и подолгу молится со слезами.
На третий или на четвертый день Чихачев послал за Кутьевым и позвал его прямо в комнату. Я прошел почти незаметно за перегородку, где лежали бумаги, и слушал, что будет.
— Ну что, Кутьев, — говорит Платон Александрович мягким голосом, — пора перестать грубить, а то ты, пожалуй, выведешь меня из терпения… — на этом слове он остановился.
Кутьев глядел прямо и смело ему в глаза, что-то хотел сказать, но вместо того губы его задергались и на глазах показались слезы.
— Что ты, баба, что ли, — хочешь плакать?
— Нет, батюшка Платон Александрович, это так, — почти твердо ответил Кутьев.
— Ну давай заключим мир; своей горячкой я испортил свою служебную карьеру. Вот и в тот раз не сумел себя удержать. Я тебе и сыну (у Кутьева был один сын) даю вольную и послал в Балашов за стряпчим для этого.
Кутьев со всего маху упал на землю и со слезами говорил:
— Я не достоин этого, но спасибо тебе на добром слове. Я ведь люблю дело и вас, мне без дела хоть в гроб ложись, да и тебе я предан всею душою.
Два раза Кутьев в порыве чувств сказал в единственном числе, но Чихачев не обратил на это внимания.
— Ну, будет, вставай и ступай на работу, а то там не ладно: нечисто жнут. Да скоро нужно и молотить купленною молотилкою.
В конторах были введены новые формы; хлеб и все остальное имущество было проверено, но Платон Александрович затеял сделать десятилетнюю таблицу прихода и расхода денег. Я ее кончить не мог, во-первых, потому, что точных данных почти не было, а во-вторых, мне предстояла необходимость ехать в Софиевку и готовиться к отправке переселенцев в херсонское имение. Таким образом, я расстался с Платоном Александровичем Чихачевым и П. И. Кутьевым, с последним с большим сожалением. Несмотря на уважение к трудолюбию и практичности Платона Александровича, я расстался с ним без сожаления; его необузданная вспыльчивость, строгие наказания розгами не только крестьян, но и крестьянок и частые употребления нагайки во время вспышек горячего до бешенства характера по делу и без дела делали его несимпатичным и даже опасным. Кстати, обе нагайки, с каждым возвращением из-за границы он привозил новую нагайку — тоньше прежней и, как мне говорили, пускал ее в дело реже, но все-таки она несколько времени ходила по многим спинам, и только в половине 50-х годов была окончательно заброшена.