Сибирская эпопея

Книга Джоржа Кеннана, став классикой, изменила образ царской России, который был в американском обществе до ее появления очень лестным. Не меньшее, если не большее, впечатление производила и страстная убежденность Кеннана, благодаря которой репортаж получал особое звучание. Книга, вышедшая после публикации серии отдельных очерков, была продана почти миллионным тиражом.80 Лекции Кеннана, с которыми он исколесил Америку, также собрали добрый миллион слушателей. Более 800 лекций, от Нью-Йорка до Калифорнии, включая Бостон, Средний Запад и Колорадо, собиравших по 1 200 или по 1 500 человек! Как далеко осталось начало его ораторской карьеры, когда послушать вернувшегося из Сибири путешественника приходила лишь горстка фермеров! Впрочем, Кеннан сохранил некоторые старые приемы: он появлялся перед слушателями в арестантской одежде, звякая кандалами, как раньше – в мехах, которые символизировали ледяную пустыню, где он скитался. И неважно, что кандалы полагались каторжникам, а лекции, которые он читал с большим вдохновением, были посвящены политическим заключенным, как правило, жившим на поселении под надзором полиции. Нужны были эмоции. Мы, к сожалению, не можем посмотреть записи этих спектаклей, которые он давал в выматывавшем темпе, порой ежедневно. Остается лишь обратиться к отзывам американской прессы или к свидетельствам того времени. Они единодушны. «Можно изучить сотни пересказов сути лекций, – пишет Фредерик Тревис, биограф Кеннана, – и почти не встретить даже намека на критику стилистики Кеннана. Как оратор он очаровывал всех».81

Как и во время экспедиции, главной темой Кеннана постепенно стало положение оппозиционеров и политических заключенных. Постепенно судьбы огромного числа мелких правонарушителей, ссыльных, ставших жертвами судебного произвола, бродяг, вынужденных скитаться и попрошайничать, скрываться и грабить, а также и закоренелых преступников, уходит на второй план, если не исчезают совсем. К сожалению, это произошло не только с Кеннаном, первым западным хроникером жизни исправительных учреждений, но и с другими, которые появятся уже в XX веке. Огромное население тюрем и каторги, страдавших в изгнании, оказалось фигурой умолчания. Судьба этих людей словно смешалась с судьбой жертв политических репрессий и растворилась в ней. Симпатии, которые Кеннан испытывал к попавшим под каток репрессий бунтарям и революционерам, которых он встречал на разных этапах их крестного пути, превратили его свидетельства сначала в защитную речь в пользу тех, кого угнетал режим, а затем и в обвинение против российских властей. Об этом говорит свидетельство Марка Твена, побывавшего на лекции Кеннана в Вашингтонском литературном обществе: «Если в этих условиях динамит – единственное действенное средство, – возмущенно воскликнул писатель, вскочив со стула, когда речь зашла о терроре в России, – тогда вознесем хвалу Господу за него!»82