Попакратия

– Так будет нанизан кажный враг детского движения, – неуверенным голосом подытожил Дряблый Живот и пошел спускаться с деревянного помоста.

Даже его самого глубоко загипнотизировало произошедшее. Волна страха и необъяснимой мощи единения прошла по сердцам малышат. Все постояли еще чуть-чуть. Еще чуть-чуть. Потом толпа понемногу начала расходиться. Так произошла в Малышатии первая, самая настоящая смерть.

Через неделю карательные поркапопели стали появляться на площадях повсеместно. На них больше не вешали, а только пороли, но случай со Славкой Щегловым прочно засел в памяти, потому обычная порка за мелкую шалость отныне всегда имела привкус страха высшей меры.

Поркапопель – нереальная испугаша, – шептались между собой малыши.

Лета красная, припозднившись, уползла. В небе лампа расцвела. Кругом камыш цветал и птицы разныя летали. Собрались в теплые края такие летачки, как свистель, свиристель, щебеталь, вопиль, галдель, желтик, ну и другие. А там уж и пришел ноябрь, когда эти пенные, хрустящие карамелью стекла льда на асфальте, когда застывшие куски грязи и собачьих плюх под ногами, вперемешку с затоптанными окурками, скорлупой, ошметками, пакетами, гонимыми ветром. Черные трупные мешки, набитые бурыми и желтыми листьями, поникшие скелеты уснувших деревьев, стесняющихся своей наготы, ржавые мятые консервные банки гаражей с покосившимися воротами, угрюмые, серые, необъяснимые, нелепые коробки городских жилищ. Снующие повсюду жуки и гусеницы общественного и личного транспорта, членистые тела электричек цвета плесени, надписи на заборах – все это городское великолепие, сияющее в лучах повергнувшего всех нас в зиму светила. Внезапно, словно кастрюлю супа крышкой, накроет небо, прищуренное и ехидное, свинцовое, низкое, клубящееся жирным туманом на карнизах верхних этажей. Или накроет ночью, но накроет непременно, и тогда извергнется неудержимым массивом на город пуховый толстый снег. И дни будут сотканы из пронзительно белых, душистых цветов метельчатого качима, и воздух будет влажен, плотен и чист.