Спасая Сталина. Война, сделавшая возможным немыслимый ранее союз

Ранняя осень 1941 года придала Гитлеру оптимизма после тяжелых летних потерь, снижения темпов и беспрецедентных трудностей с материально-техническим обеспечением и снабжением. Русские проселочные дороги забивали немецкие двигатели, изнашивали немецкие шины и выводили из строя немецкие карбюраторы. Разница в ширине железнодорожной колеи в Германии и России замедлила приток людей и техники на фронт. На бескрайних просторах русской степи каждый захваченный километр отдалял немецких пехотинцев от сети снабжения продовольствием, медикаментами и другими предметами первой необходимости. Операция «Тайфун» была направлена на то, чтобы снова придать немецкой армии наступательный импульс, который у нее был в июне и начале июля. К началу октября Гитлер был убежден, что так и происходит. Он уже видел лицо победы – во Франции, Норвегии, Бельгии и Польше – и мог его распознать в массовой капитуляции и тяжелейших потерях русских, в брошенном оружии и заваленных трупами обочинах дорог. Москва падет к ноябрю или началу декабря. Но Гитлер, предупрежденный тяжестью летних боев и, возможно, призраком Наполеона, никак не проявлял своего оптимизма. Только министр пропаганды Йозеф Геббельс, рейхсмаршал Герман Геринг и еще несколько приближенных фюрера знали о его уверенности в том, что победа близка. Гитлер мало говорил о Битве за Москву до публичного выступления 4 октября в Берлинском дворце спорта[151]. Мрачное, типично немецкое здание получило известность в 1920-х годах благодаря шестидневным велогонкам в закрытом помещении, а впоследствии стало излюбленным местом встречи друзей рейха. Гитлер вышел на трибуну около полудня, и все 14 тысяч мест были заняты. Раненые солдаты сидели в первом ряду; за ними расположились нацистские должностные лица, партийные активисты и зеваки. Гитлер молча стоял на трибуне, изучая свои записи, пока слушатели рассаживались по местам. В тот момент он был похож на бюрократа среднего пошиба, каким был его отец. Затем Гитлер отложил записи и начал свою речь, как и множество предыдущих, с персонификации врагов. Не Советский Союз и Великобритания хотели уничтожить немецкий народ, а Уинстон Черчилль и Иосиф Сталин[152]. Первая пара минут выступления была для Гитлера чем-то вроде разминки для спортсмена. Его взгляд стал гипнотическим, сжатый кулак рассекал воздух, чуб метался у лба. Его мясистое лицо исказилось от ярости. Затем человек на трибуне словно растворился, и его место заняла мстительная Германия во всем своем праведном гневе.

Опьяненный криками «Хайль Гитлер!», он принял боевую стойку, скрестил руки на груди и объявил: «Я только что прибыл с арены величайшего сражения в мировой истории. <…> Советский враг повержен и уже никогда не поднимется».

Шесть дней спустя Отто Дитрих, пресс-секретарь Гитлера, объявил миру, что Германия выиграла войну на Востоке. Это произошло в красиво украшенном театральном зале Имперского министерства народного просвещения и пропаганды в Берлине. В зале сидели журналисты из нейтральных государств и стран «оси», а также немецкие официальные лица в нацистской форме. Последние, которые и выстрелов-то никогда не слышали, были награждены по этому случаю Железными крестами. По некоторым данным, Дитрих специально задержался с выходом к зрителям, чтобы усилить драматический эффект. «В военном плане, – начал он, – с Советской Россией покончено. Остатки Красной армии зажаты в двух стальных тисках, ежедневно сжимаемых немецкими войсками. После поражения Красной армии не останется ничего, кроме необъятных просторов русской степи со всеми ее сельскохозяйственными и материальными богатствами». Когда Дитрих закончил, немецкие, итальянские и румынские газетчики принялись вскакивать со стульев, вытягивая руки в нацистском приветствии. Американские и шведские журналисты сидели и смотрели в пол.