Российский и зарубежный конституционализм конца XVIII – 1-й четверти XIX вв. Опыт сравнительно-исторического анализа. Часть 1

Второй тип характеризуется А. Н. Медушевским как промежуточный тип конституционной монархии, при котором Парламент и монарх имеют одинаковые прерогативы в области законодательной, а отчасти и исполнительной власти, осуществляя взаимный контроль и сдерживание. «Данный режим возникал в ряде государств Западной и центральной Европы как результат неустойчивого исторического компромисса двух начал после крупных революционных потрясений и имел тенденцию эволюционировать в направлении укрепления монархической власти»[110].

Третий тип – это монархический или мнимый конституционализм. По мнению Медушевского в нем в полной мере реализовалась коалиция монарха и бюрократии против Парламента. Историческая же функция данного типа состояла в сохранении монархической системы в новых условиях путем формального изменения структуры власти и формы правления без изменения её фактической сущности. Характерной чертой мнимого конституционализма признается разрыв между конституционными гарантиями демократических прав и свобод и реальной практикой политического режима, а также тенденция к слиянию всех видов власти в одном центре, реальный приоритет исполнительной власти (в лице монарха или диктатора) над законодательной или судебной, которая используется в качестве прикрытия, принятие основных политических решений вне конституционно зафиксированной процедуры, подмена открытой политической дискуссии закулисной интригой и т. д… В целом мнимый конституционализм рассматривается как особая форма авторитаризма, при которой впервые был применен принцип правового обоснования антиправовых действий. По мнению Медушевского, именно этот тип конституционализма и развивался в России со второй половины XVIII в.[111]

Сходную типологию предлагает и Марк Раев. Он выделяет два типа конституционализма: классический, западный конституционализм, свойственный странам Западной Европы с их парламентаризмом и буржуазно-демократическими свободами, в которых политические изменения происходили органично, основываясь на соответствующем развитии экономических отношений; и бюрократический, восточный конституционализм, свойственный странам с догоняющим развитием, при котором реформы проводятся «сверху» монархом с опорой на бюрократический аппарат, а не на общественные силы. Этот тип конституционализма, считает он, присущ странам Центральной и Восточной Европы (Пруссия, Австрия, Россия), отстававшим от передовых стран и вынужденных ориентироваться на их исторический опыт. При этом во главу угла ставились имперские амбиции, стремление не потерять статус «великих держав». Поэтому конституционные реформы носили не органичный, а вынужденный, часто формальный характер, затрагивая только внешний фасад государства.[112]

По сути, восточный бюрократический конституционализм М. Раева соответствует мнимому конституционализму в концепции А. Н. Медушевского.

Однако на наш взгляд, обе эти концепции страдают чрезмерной обобщенностью и являются типологиями более политологическими, нежели историческими. Они позволяют дать сравнительную характеристику развития конституционализма в разных странах, но практически не применимы для анализа отдельных этапов развития конституционализма внутри одной страны, имеющей свои исторические особенности. Поэтому анализируя развитие российского конституционализма XVIII–XIX вв., предпочтительнее пользоваться первой из предложенных типологий, в которой выделяются аристократический, дворянско-просветительский и буржуазно-демократический типы конституционализма. При этом следует отметить, что конституционализм едва ли можно считать каким-то реликтом прошлого. Это движение далеко не исчерпало себя, а лишь вступило в новую фазу, перейдя от борьбы за чисто внешнее, формально-атрибутивное введение Конституции к борьбе за соблюдение и реальное гарантированное исполнение конституционных норм. Цель этого современного этапа конституционализма можно определить как построение истинно-конституционного, правового государства, в котором конституционные нормы будут по-настоящему соблюдаться, будет действовать система гарантий, препятствующая нарушению этих норм, где, наконец, будет осуществлена фактически, а не формально идея о верховенстве власти законов над властью отдельных людей, где политические решения будут приниматься только путем конституционно зафиксированной процедуры, а не путем ее обхода или фальсификаций в рамках какого-либо узкого неформального центра власти, о чем мечтало не одно поколение конституционалистов – теоретиков и практиков, начиная с Томаса Джефферсона.[113]