Господин Фицек

Тогда мы стали совещаться перед Таттерзалом, что нам делать. Веребич предложил войти туда, потому что, может быть, собрание кончится скоро и мы все-таки сможем играть. Мы вошли. Там была масса народу. Один немец говорил по-немецки, какой-то Либкнехт, очкастый такой. И какой-то другой переводил его на венгерский.

Говорили против войны: что Австро-Венгерская монархия не имеет никакого отношения к Балканской войне и что независимость Албании — это несущественный вопрос, просто хотят убивать людей, и что рабочий класс этого не позволит, потому что он хочет мира, потому что Сербия справедливо требует выхода к морю. Он так же говорил, как дядя Милан.

Когда собрание кончилось, уже стемнело и играть было нельзя. Мы сели на пустую трибуну, и Веребич сказал, что сербы все-таки свиньи, потому что они, не имея на это права, напали на турок. А Мартонфи сказал, что враги венгерца не сербы, а немцы, потому что в 1849 году австрияки повесили тринадцать генералов, и поэтому Венгрия не независима. Потом заговорил Кенереш. Он умнее всех в таких вещах и сказал, что это ерунда, ведь мы с австрияками в одном государстве, и сербы — свиньи; что, если будет война, он тут же пойдет на сербов — барабанщиком.

Я рассказал им о свиньях так же, как говорил дядя Милан, но меня осмеяли и сказали, что не сербская свинья, а серб — свинья. Ну, я с этим не согласен. Я больше верю дяде Милану. А Кенереш все же не такой умный, как я думал. Потом Мартонфи рассказал, что все армии боятся Венгрии, потому что самый лучший солдат в мире — это венгерский гусар. Ну, это уже правда.