Сибирская эпопея

Лекция Кеннана называлась «Наша жизнь в Сибири» и начиналась всегда со сравнения, которое должно было поразить слушателей: «Возьмем Соединенные Штаты Америки и переместим их в центр Сибири. Границы соседних государств при этом останутся далеко. Если затем на оставшемся свободном месте расположить Аляску и все страны Европы, кроме России, то будет еще достаточно пространства – целых 450 000 кв. км Сибири, – чтобы отправить туда еще и Техас с Трансильванией».48 Кеннан часто появлялся перед прихожанами в меховой шапке, закутавшись в тяжелую сибирскую шубу, желая этим хоть отчасти передать атмосферу Сибири.

Кеннан рассказывал о своих приключениях, о неожиданной встрече с медведем, об отчаянии, которое он пережил в снегах Восточной Сибири. Он любил выступать в роли адвоката России, объяснял, что эта страна не-понята, что она оболгана прессой, особенно британской, которая не удосужилась вникнуть в суть тамошней жизни. В качестве одного из примеров такого пристрастного отношения выступало описание, обычно очень страшное, сибирских тюрем и каторг. Кеннан провел два года в тех местах и, как и другие путешественники, встречал на дорогах многочисленные этапы, которые брели в сторону рудников на краю света. Заключенные не были в кандалах. Казалось, с ними нормально обращались, и они не испытывали физических страданий. Кеннан утверждал, что, вопреки частым недоброжелательным свидетельствам, заключенных, приговоренных к каторжным работам, было не так уж много. Большинство, добравшись до места, где за ними был надзор, получали относительную свободу.49 Молодой рассказчик полагал, что многие критики не задумывались о том, что существуют тяжкие преступления, и к тому же сильно преувеличивали количество политических заключенных. Если бы ему пришлось выбирать, как объяснял Кеннан своим слушателям, то он предпочел бы ссылку на российский лад пребыванию в государственной тюрьме Огайо.50 Сибирская каторга – не единственный пример предвзятости журналистов, как утверждал Кеннан. Он полагал также, что пресса сильно раздувала еврейский вопрос и преувеличивала дискриминацию еврейских общин в западных провинциях империи. Политический климат в Америке вполне способствовал таким взглядам. Европейцы еще находились под впечатлением жестокого подавления польского восстания 1863–1864 годов. Американцы, только-только вышедшие из гражданской войны, обращали внимание на другое: Россия и Америка с разницей в несколько лет отменили крепостное право и рабство. Обе страны также пережили период сопротивления враждебной политике британской сверхдержавы, пытавшейся их приструнить. Соединенные Штаты отвоевали независимость от бывшей метрополии, затем справились с гражданской войной. А Россия, ввязавшись в «Большую игру», холодную войну XIX века, столкнулась с Великобританией в Центральной Азии. Российская материальная и военная поддержка христиан на Балканах, порабощенных турками-османами, вызывала симпатию у набожных пионеров Новой Англии. Сибирь и Америку роднила судьба первооткрывателей, завоевателей, столкнувшихся с дикой природой и непокорными народами. Передача Аляски была еще свежа в памяти людей – осязаемое доказательство дружеских отношений между странами. В спорах вокруг Гавайского архипелага Россия, отказавшаяся от предложения гавайского монарха принять острова под свою руку за полвека до этого, в противостоянии Соединенных Штатов и Японии с Великобританией поддерживала Америку. Между двумя государствами царило полное понимание, упроченное общей неприязнью к Великобритании, и эта атмосфера взаимной симпатии влияла на общественное мнение.