Русский реализм XIX века. Общество, знание, повествование
- Автор: Осповат Кирилл, Клигер Илья
- Год: 2020
- Язык: русский
- Год: НЛО
- ISBN: 978-5-4448-1411-6
- Жанр: Культурология
Электронная книга - «Русский реализм XIX века. Общество, знание, повествование». Краткое содержание книги:
Сплетаясь друг с другом, эти стороны постоянно вновь отделяются друг от друга, пока наконец не расходятся совсем. Этим они показывают, что своего абсолютного соединения им следует искать в другой области, а не в искусстве[145].
Конечной точкой романтического искусства является случайность как внешнего, так и внутреннего элемента и распадение этих сторон, вследствие чего само искусство устраняет себя и показывает, что для постижения истины сознанию необходимо перейти к более высоким формам, чем те, которые может дать искусство[146].
Этот результат мы не должны рассматривать как чисто случайное несчастье, постигшее искусство лишь вследствие трудного времени, прозаичности, недостатка интереса и т. д. Он является действием и поступательным движением самого искусства[147].
Гегелевский тезис о «конце искусства» не означает, что художественному творчеству придет конец или что люди потеряют к нему интерес. Гегель нигде не говорит, например, о «смерти искусства»[148]. Однако для модерного, пост-романтического сознания искусство более никогда не будет выражением высшей истины. Как поясняет Стивен Снайдер, «для Гегеля искусство лишь прокладывает путь к разумному сознанию», и конец искусства наступает в тот момент, когда этот путь не может больше пролегать через область художественного[149]. И все же, пишет Снайдер, «нельзя сказать, помещал ли Гегель конец искусства в собственной современности или относил в будущее. В любом случае он ясно видел в своей эпохе становление новой формы искусства»[150]. Это новое искусство соответствует, конечно же, тому, что мы называем реализмом XIX века. Именно в этой форме продолжали разворачиваться те тенденции, которые Гегель описал под именем романтизма. В гегельянской перспективе реализм (понятый как своего рода поздний романтизм) можно истолковать как первое широко распространенное художественное течение, развивавшееся с ясным осознанием «конца искусства»[151].
Прежде чем Белинский открыл для себя Гегеля, его мысль опиралась на непосредственного предшественника Гегеля в родословной немецкого идеализма – Фр. Шеллинга, утверждавшего в «Системе трансцедентального идеализма», что «искусство есть единственно истинный и вечный органон, а также документ философии, который беспрестанно все вновь подтверждает то, чего философия не может дать во внешнем выражении»[152]. В статье «О русской повести и повестях г. Гоголя» (1835), где Белинский впервые взялся определить «поэзию действительности», он еще оставался верен идеям Шеллинга о высшей ценности бессознательного художественного творчества: «Акт творчества, в душе творящей, есть великое таинство; минута творчества есть минута великого священнодействия»[153]. Однако с погружением в гегельянство Белинский отказался от представлений такого рода.
Повторяя тезис Гегеля о «конце искусства» – «искусство ‹…› перестало уже быть высшею всеобщею формою всеобщей истины» – Белинский не испытывал особенного беспокойства[154]. Можно думать, что понятая в гегельянских категориях русская ситуация все еще оставляла только развивавшейся литературе большое поприще. Однако и эта литература не могла не чувствовать весомости гегелевских вердиктов.
Обращение к «Эстетике» Гегеля и ее отзвукам у Белинского позволяет существенно скорректировать устоявшиеся представления о печально знаменитом «примирении с действительностью». Обычно оно представляется едва ли не трагическим недоразумением: якобы Белинский воспринял от Бакунина неверное прочтение фразы из предисловия к «Философии права» – «что действительно, то разумно, и что разумно, то действительно» – и впал в своего рода умопомрачение, заставившее его проповедовать покорность властям и безмолвное принятие существующего[155]. Эта версия событий восходит к хрестоматийному рассказу Герцена в «Былом и думах»; Герцен, однако же, судил извне. Поскольку Бакунин извлек формулу «все разумное действительно» из «Философии права», Герцен связал идею «примирения» с изложенной в этом трактате философией государственной власти. Однако в гегелевской системе понятие «примирения» встречается в самых разнообразных контекстах. Помимо представления о том, что рациональное государство само по себе есть примирение субъективного и всеобщего, принцип примирения связан со стремлением индивидуального сознания к самоосуществлению, описанным в «Феноменологии духа»; и – в «Эстетике» – с механизмом всякого истинного искусства. Белинскому, Бакунину и прочим участникам кружка Станкевича, искавшим в философии Гегеля практически применимых уроков для ежедневных духовных тягот, важны были все эти понимания «примирения». Более пристального рассмотрения заслуживает поэтому и его эстетическое измерение.
145
Гегель Г. В. Ф. Указ. соч. C. 286.
146
Там же. С. 243.
147
Там же. С. 315.
148
Snyder S. End-of-Art Philosophy in Hegel, Nietzsche and Danto. Palgrave-Macmillan, 2018. P. 9.
149
Ibid. P. 5–6.
150
Ibid. P. 12.
151
О «конце искусства» у Гегеля см.: Bungay S. Beauty and Truth. A Study of Hegel’s Aesthetics. Oxford: Oxford University Press, 1984; Inwood M. J. A Hegel Dictionary. Oxford: Blackwell Publishers, 1993; The Hegel Myths and Legends / Stewart J. (ed.) Evanston, IL: Northwestern University Press, 1996. Идея о «конце искусства» отражается, среди прочего, в обычных для реалистической прозы XIX века заверениях в том, что сама она к сфере искусства не относится. Так, в «Отце Горио» Бальзака читаем: «Так знайте же: эта драма не выдумка и не роман. All is true» (Бальзак О. Собр. соч.: В 24 т. М.: Правда, 1960. Т. 2. С. 273). Чернышевский пишет в «Что делать?»: «Если б я не предупредил тебя, тебе, пожалуй, показалось бы, что повесть написана художественно ‹…› Но я предупредил тебя, что таланта у меня нет ‹…› Все достоинства повести даны ей только ее истинностью» (Чернышевский Н. Г. Полн. собр. соч.: В 15 т. М.: ГИХЛ, 1939. Т. 11. С. 11). Вместе с тем идеология «искусства для искусства» тоже могла возникнуть только после «конца искусства», поскольку она отказывается видеть в искусстве форму познания.
152
Шеллинг Ф. В. Й. Система трансцендентального идеализма // Сочинения: В 2 т. / Пер. М. И. Левиной. М.: Мысль, 1987. Т. 1. С. 484.
153
Белинский В. Г. О русской повести и повестях г. Гоголя // Белинский В. Г. Указ. соч. Т. 1. С. 285.
154
Белинский В. Г. «Горе от ума» … Сочинение А. С. Грибоедова // Белинский В. Г. Указ. соч. Т. 3. С. 428.
155
Большинство толкований формулы Белинского опираются на рассказ Герцена. В его изложении фраза из «Философии права», «наделавшая всего больше вреда», была к тому же «дурно понята» Белинским и «прямо вела к признанию предержащих властей, к тому, чтоб человек сложил руки» (Герцен А. И. Былое и думы. Часть 4 // Герцен А. И. Собр. соч.: В 30 т. М.: Изд-во АН СССР, 1956. Т. 9. С. 22). Анджей Валицкий видит в «примирении» Белинского «акт трагического самоотрицания»: «‹…› это было равносильно отказу от нравственной обязательности протеста» (Валицкий А. История русской мысли от просвещения до марксизма. М.: Канон, 2013. С. 138, 137). Другую точку зрения отстаивает Плеханов: «Очень ошибся бы, однако, тот, кто принял бы за охранителя, „примирившегося“ с русской действительностью, Белинского. Он и тогда был еще очень далек от консерватизма» (Плеханов Г. В. Белинский и разумная действительность // Плеханов Г. В. Указ. соч. Т. 10. С. 222). Г. Г. Шпет, в свою очередь, оспаривает обычное мнение о том, что Бакунин и Белинский совершенно не поняли Гегеля: «В общем „разумная действительность“ толковалась друзьями если и не адекватно точно, то все же приблизительно верно ‹…› По отношению к „действительности“ ‹…› понимание Белинским общих положений Гегеля о ней было относительно правильным» (Шпет Г. Г. К вопросу о гегельянстве Белинского // Шпет Г. Г. Очерк развития русской философии. II. Материалы. М.: РОССПЭН, 2009. С. 137, 144).