Золотые ворота. Черное солнце

— Учитель. Из Старобельщины. — А во рту почему-то стало сухо-сухо. — Ждет, пока немцы Донбасс займут. У него там жена, двое детей…

— А мальчик — твой брат?

— Нет, он сирота. Мы недавно его к себе взяли.

— Как же вы живете?

— Вот так и живем. С рынка. На этих днях я менять в село ходил.

— Какое безобразие! Но больше тебе не придется ходить с сумой по селам. Завтра все в этом доме получат специальные продовольственные карточки. Только откровенно: твой друг заслуживает этого?

— Что за вопрос! Этому человеку… — Олесь, как бывало в студенческом кругу, схватил маленькую отцову руку. Но эта маленькая, холодная и сухая рука не привыкла, чтобы с нею так бесцеремонно обращались. Она конвульсивно отдернулась, и Олесь это заметил. — Этому человеку я стольким обязан…

Рехер молчал. То ли ему пришлось не по нраву, что у сына было так чрезмерно развито чувство благодарности, то ли не хотел продолжать разговор. А возможно, ждал, что Олесь заинтересуется его жизнью. Ведь никто и никогда не спрашивал, как жилось ему на чужбине. Но Олесь и не думал расспрашивать. Он сказал мечтательно:

— Знаешь, отец, раньше я так часто разговаривал с тобой, оставаясь наедине… Ты не удивляйся: хотя мы никогда не виделись, но я любил с тобой разговаривать. Дети имеют то преимущество перед взрослыми, что они могут создавать в своем воображении все, чего им в жизни не хватает. Вот и я создал себе образ отца. Он, конечно, был лучшим из всех отцов на земле. И сейчас… Не стану скрывать: сейчас мне как-то страшновато…

— Что же тебя пугает, сынок?

— Меня пугает, что ты можешь оказаться не совсем таким, каким я привык тебя считать за многие годы. Может, даже было бы лучше вообще…

— Нет, нет! — маленькая, холодная и сухая рука потянулась, чтобы сомкнуться с рукой Олеся. — Можешь не пугаться. На моей совести нет ничего такого, за что тебе пришлось бы когда-нибудь краснеть.

— Я не об этом! Пойми: чтобы стать отцом и сыном, мы должны уважать друг друга. А как я могу уважать… Я никогда не смирюсь, что мой отец очутился в одной компании с такими выродками, как Максим Бендюга. Нет, ты скажи: как ты мог оказаться вместе с этими отбросами?

— А разве мама тебе ничего не рассказывала?

— Что она могла рассказать? Мы все считали тебя погибшим.

— Значит, мне суждено еще долго жить, раз столько лет вы считали меня покойником…

Он закурил сигарету. И исчезли, растаяли в дыму и слишком маленькие руки, и неправдоподобно белые пряди волос, и глубокие, задумчивые глаза. Олесю даже казалось, что отец умышленно окутал себя сизой завесой, чтобы скрыть горечь: «Разве мог он думать, что я встречу его таким вопросом? Сравнить родного отца с каким-то Бендюгой. И это при первой встрече… Нет, так порядочные сыновья себя не ведут. Я просто не имел права обвинять его. Может, он вовсе и не хотел оказаться в этой компании…»

Но Квачинский нисколько не обиделся. Напротив, он про себя даже порадовался тому, что его сын оказался таким строгим и принципиальным. Идя к Мокрому яру, он в глубине души немного побаивался, как бы Олесь на радостях не бросился сразу в объятия, покорно смирившись с его прошлым. Таких покорных, терпеливых и нетребовательных людей Григорий не любил более всего на свете. Ему импонировали лишь сильные, гордые и независимые натуры, которые не покорялись бездумно даже родителям. Именно такие люди представлялись ему крепостями, ворота которых могли раскрыться не иначе как под натиском неопровержимых аргументов. Конечно, он вполне осознавал, сколько усилий могло понадобиться для «завоевания» таких людей-крепостей, но зато потом с ними можно не бояться самых ожесточенных бурь. Вот таким он и хотел увидеть своего сына.