Епископ ада и другие истории [Сборник]

В тот же вечер меня позвали в Калвер Хаус.

Его светлость с несколькими своими старыми приятелями сидел в одной из неразобранных комнат (ибо приезд его был неожиданным); чехлы все еще скрывали большие бархатные позолоченные кресла, муслиновые мешки обволакивали канделябры, а там, где на столе стояли бутылки и бокалы, виднелась пыль; свечи были наспех воткнуты в потемневшие подсвечники, а единственными слугами были французы из низших слоев общества, которых его светлость привез с собой.

Розовые амуры и витиеватые венки едва виднелись на стенах; величественная пышность этого холодного великолепия являла собой странный фон для мужчин, пивших за огромным столом, возле мраморного камина. Все уже были пьяны, кроме его светлости, который в эту ночь не мог найти забвения в кубке вина; страх сохранял ясность его рассудка, и я видел, по выражению его лица, что мысли его нисколько не затуманены алкоголем.

Он встретил меня с напускной бравадой.

— Если завтра я попаду в ад, то нанесу тебе визит, чтобы ты знал, каково там.

— Неужели Балкли настолько чист? — спросил один из его собутыльников, а другой с пьяной злобой пробормотал: — Он чертовски хороший стрелок.

— По крайней мере, справедливость на его стороне, — холодно сказал я, поскольку начинал ненавидеть его светлость.

Он вздрогнул и взглянул на меня.

— Скажи, что у меня есть шанс, — потребовал он, и я улыбнулся, поскольку никогда не считал его трусом.

На самом деле, шансы у него были; если Балкли считался хорошим стрелком, то его светлость — тоже.

— Почему бы тебе не лечь спать? На сколько назначен поединок? — Я с презрением окинул взглядом отвратительную компанию; ни один из них никогда прежде не бывал в Калвер Хаусе, ни в каком-либо другом особняке, похожем на него.

— Завтра в семь утра, — сказал один из Хилтонов, самый трезвый из всех, секундант его светлости.

Было уже за полночь.

— Зачем ты посылал за мной? — снова спросил я.

Он расхаживал взад и вперед по комнате, обуреваемый ужасом и яростью, в то время как пьяная компания вокруг стола сочувствовала ему и издевалась над ним. На нем был миндально-зеленый бархатный сюртук, расшитый, помнится, серебром, — в тот год мужская одежда стала очень простой; а волосы его были длинными и напудренными в старомодном стиле, все еще популярном в Италии. Думаю, что красота его бледного лица только подчеркивала это отчаяние и этот ужас, и от этого на него невозможно было смотреть.

— Я не пойду туда! — воскликнул он. — Я не желаю быть убитым!

А потом попросил меня составить завещание (к тому времени я был адвокатом довольно скромного положения), поскольку собственность Калверов принадлежала ему, ибо он был последним мужчиной в семье. Но когда дело дошло до его распоряжений, он не ответил, а затем и вовсе отказался продолжать; я оставил его стоять перед огромным зеркалом с бокалом бренди в руке, проклинающим часы за то, что они так быстро отмеряют время.

Я не осмелился спросить его об Алисии Балкли, но спросил о ней у одной из служанок, которую видел в его доме в Париже.