Расплата. Яростное безумие

— Я все равно в этом ничего не понимаю, — ответил честно Шмелев. — Там женщины уже со стола убирают, — сказал он. — Ларисе опять плохо стало… Плачет, чуть не в обмороке. Бедняжка, такой удар, это не каждой женщине по силам.

— Так что, все расходимся? — спросил Боря.

— А вы что, хотите остаться? — иронически спросил у него Шмелев, — Надо дать бедняжке отдохнуть. Такая нагрузка.

— Да, — согласился Боря. — Она еще молодцом держалась там… В крематории. Только один раз плохо стало. А так — кремень, даже не плакала.

— Вот я и говорю, — поддержал его Шмелев. — Теперь ей нужен покой. Моя жена с ней побудет. Со стола уберет, посуду помоет.

— Ладно, — ответил Боря и погасил только что закуренную вторую сигарету. — Действительно, что рассиживаться на поминках. Человека все равно не воскресишь.

— У меня есть предложение, — сказал вдруг Шмелев, и глаза его приобрели то самое выражение, которое прежде в них только угадывалось — властность и безумный огонек. — Сейчас время еще раннее… Ларису нужно, конечно, оставить в покое, но сами мы могли бы и продолжить.

— Что продолжить? — не понял я. Как можно продолжить поминки, да и стоит ли такие вещи продолжать…

— Все равно делом сейчас заниматься не станем, — ответил он. — Это же в Америке, говорят, приедут на похороны, постоят, потом едут бизнесом дальше заниматься… Все равно уж настроения нет.

— Так вы что предлагаете? — спросил я. Мне была непонятна суть предложения Шмелева.

— Поедем куда-нибудь, посидим, отдохнем, — сказал он неопределенно и помахал рукой, — Женщин тут оставим, а сами расслабимся немного.

Мне стало понятно, на что он намекает. Огонек в его глазах стал явственнее. Вот до чего доводит человека старая жена, подумал я. При этом мне предложение не то чтобы понравилось, но как-то не оттолкнуло. Не сидеть же здесь в квартире убитого рядом с Ларисой… Я чувствовал, что сейчас она ушла в себя и не нуждается в утешениях со стороны. В моих утешениях, во всяком случае. Отчего бы и не поехать с Шмелевым. Ведь он все же друг моего брата и хорошо знал его… Ну, не понравится, так уеду. Я же взрослый мужчина. Да и квартира эта стала мне как-то неприятна… После того что я узнал от Бори и после разговора с Ларисой, у меня стали появляться какие-то смутные подозрения.

Даже не подозрения, в подозрения это чувство еще не оформилось. Просто у меня появилось ощущение, — что тут что-то нечисто… Какой-то «крутеж»… Проданные внезапно все вещи Василия, например. Продал ли он их вообще? И зачем? И где в таком случае деньги? И почему Лариса просит взаймы?

Все эти вопросы отдавали чем-то нехорошим, неискренностью, и у меня складывалось против моей воли ощущение, что вокруг трагической смерти брата происходит что-то темное… Ответов на все вопросы у меня не было, и я видел, что никто не собирается мне их давать. Иногда я успокаивал себя мыслью, что следствие во всем разберется, но потом останавливал свои надежды… Тем не менее я все время чувствовал, что Лариса не искренна. Я не знал о причине этого, но понимал, что это так. Как пелось в старинной песенке Булата Окуджавы: