И восстанет мгла. Восьмидесятые

Алешиной маме это казалось несправедливым — ведь именно она всякий год осенью отправляла в деревню грузовик с дровами на зиму, выписывая их на свое имя по льготной цене в леспромхозе. Хоть и льготная, цена была чувствительной для семейного бюджета, и Надежда дивилась, что сестре не приходило в голову возместить часть расходов.

«Оба в горячем, мотоциклами мясо с картошкой от матери возят, а за дрова ни копейки не могут дать», — упрекала она Лизку за глаза, при встречах никогда не осмеливаясь предложить ей поделить расходы.

О Наташке разговор даже не заводился: на десять лет старшая Панарова считала ее, двадцатилетнюю, почти ребенком. К тому же она жалела сестру, неудачно, по ее мнению, вышедшую замуж за неровню, «старика» Артема, старшего на семь лет, которого не очень-то любила. Совершила поспешный шаг из обиды, дуреха, из мести, назло одному бессердечному белокурому красавцу с чувственными полными губами и серо-зелеными глазами с поволокой, что вскружил, задурил голову, клялся в любви, замуж звал, на руках носил, а потом вдруг в один день взял да и женился на дочери секретаря горкома и быстро бесследно канул из жизни юной дурочки, начав многообещающую семейно-партийную карьеру.

Артем обожал синеокую красавицу-жену и был ревнив, понимая, что воспользовался минутным порывом и жаждой жеста со стороны несчастной обманутой Наташки. Единственным, что в нем импонировало маме Алеши и одновременно вызывало недоверие и даже немного неприязнь со стороны его папы, было то, что Нежинский не пил. Вообще не пил. Даже пиво.

Соглашаясь с профессором Воландом, Алешин папа не доверял непьющим людям. Как любой человек, ощущая себя самым нормальным, добрым и душевно богатым, воспринимая свои теплые, дружеские отношения со спиртным как неотъемлемую часть этого внутреннего богатства, он подозревал, что мужчина совсем непьющий недобр и ненадежен, как фундамент дома с глубокой трещиной внутри, и рано или поздно здание, возведенное на нем, нелепо осядет на один бок, покорежится, а затем и рухнет. Находиться подолгу рядом с ним не стоит.

Артем повсюду сопровождал свою молоденькую златовласую смешливую супругу, всегда был подле нее, и у застолий наигранно отшучивался от навязчивых предложений не артачиться, не ерепениться, не кобениться («ну одну рюмку — и все») со стороны как мужской, так и женской части компании.

— Я знаю, где у вас тут топоры стоят… Как выпью — буянить начну, — дурашливо грозился он, хмурясь и стряхивая со лба густую черную челку. — Не смотрите, что худой. Это меня просто жена не кормит… Да и за руль мне завтра — утром в семь в трубку дышать.

Нежинский работал водителем бортового грузовика на «Маяке» и был вполне доволен своей, на первый взгляд, не ахти какой прибыльной работой. Будучи в уговоре с начальником одной из бригад охраны, в вечерние и ночные смены он вывозил с завода хрусталь в количестве, которому бы позавидовал и сам усатый Фролин.

Не все было его: большую часть он отдавал старшим — мастерам и начальникам цехов, обеспечивавшим «неучтенку» так, чтобы ОБХСС ничего не обнаружил при регулярных проверках. От заниженного на бумаге веса шихты, засыпавшейся в печи горячих цехов, через «своих» выдувальщиков и прессовщиков, производивших по ночам сверх нормы из той, «лишней», шихты цветники, графины, вазы, салатницы, плафоны, фужеры, стаканы, конфетницы и другие «чаплашки», через «своих» полировщиков и рисовщиков, доводивших товар до кондиции, до неминуемых «своих» контролеров и учетчиков, фасовщиков и шоферов, переправлявших несуществующие по отчетности изделия за территорию без особого риска — в смену «своей» охраны.