Господин Фицек

Шимон прибавил:

— «Будапешт, двадцать третьего мая тысяча девятьсот двенадцатого года». Это неплохо написали. Верно, товарищ Месарош?

— Да… Йолан, дай кофе.

— Садитесь к нам, — сказала Эржи, жена Шимона.

— Это я и хочу… Ну, Шимон, мне сдается, что нынешний денек выдастся на славу.

— Да. Этому негодяю мы покажем!

— И никто не может пристрелить этого Тису? — вскричала Эржи.

— Это было бы хорошо, — ответил Месарош. — А некоторые говорят, что и это не очень-то помогло бы: не он, так другая собака придет.

— Он уж слишком бешеный пес, — сказал Шимон.

— Правда. Ну, как же нам быть? Кто останется дома?

Эржи сказала:

— Я хотела бы пойти с вами.

— Я тоже, — поспешила ответить жена Месароша.

— Как же быть тогда?

В дверь кухни постучали, и после приглашения: «Войдите», — появился на пороге Лайош Рошта-младший в форме мусорщика.

— Вот и я! — улыбнулся он. — Ну что, готовы? Можно уже идти?

— Садись, Лайош, выпей кофейку.

— Только живо, а то опоздаем.

— Ничего, время еще есть!

Лайош сел пить кофе.

— Кто же из вас останется дома? — спросил снова Месарош.

Женщины взглянули друг на друга.

— Пусть Эржи останется с ребятами, — сказала жена Месароша. — Я приду домой в двенадцать, и тогда вы сможете пойти. После обеда я за ними присмотрю.

Эржи ответила сперва, что лучше она останется после обеда, но потом согласилась на предложение Йолан.

Лайош Рошта весело пил кофе.

— Солнце светит, — сказал он, — погода хорошая. Я всю дорогу посвистывал. Мусорную тележку приготовил.

— Так, как я сказал тебе? — спросил Шимон.

— Так. Только она тяжелая.

— Ничего! Поможем. А Пашерович придет с мороженым?

— Придет. Все в порядке, Шимон, — ответил Лайош Рошта. — Увидите, какая погода. Даже облачка не видно. Прямо как у нас в Хайдувщине, когда… Слышали вы эту песню? Я ее вчера выучил у Лизы-бакалейщицы.

— Ну-ну, — поддразнивал его Шимон. — Ты у нее только песням учишься?

— Только, Шимон, только. Она нехорошо относится ко мне, — вздохнул Лайош Рошта, — а я к ней хорошо относился бы.

— Это-то я знаю, — засмеялась Эржи. — Ну, какая же песня?

Лайош встал и начал петь. Глаза его бегали по сторонам, он следил за впечатлением, иногда закрывал глаза: