И жизнью, и смертью

В зале было человек сорок, «шестерки» таскали и расставляли по столам бутылки и трактирную снедь. Рабочие негромко переговаривались, но из слитного шума голосов до Гриши долетали только отдельные слова.

Но вот голоса стихли, и все повернулись к двери — там на минуту остановился, внимательным и быстрым взглядом окидывая собравшихся, невысокого роста черноволосый человек в высоком черном картузе, с коротенькой бородкой, с острыми веселыми глазами, блеск которых усиливали очки.

— Скворцов-Степанов, — шепнул кто-то. — Иван Иванович.

— И товарищ Андрей с ним…

— Да нет, это не Андрей, это с нашего, с Бромлея.

Гриша сидел, глядя во все глаза: так вот они, те, кто в дни декабря сражались на баррикадах Пресни и Ордынки, Лефортова и Марьиной рощи!

Глеб Иванович и еще двое рабочих поднялись навстречу пришедшим и, поздоровавшись с ними, увели в дальний угол, где на столике уже красовалось несколько пивных бутылок и дешевые граненые стаканы.

Сидевшие у входа парни хмельными голосами запели: «Крутится, вертится шар голубой» — любимую рабочую песню тех лет.

Они продолжали петь и тогда, когда Скворцов-Степанов встал и, обведя быстрым взглядом зал и кое-кому кивнув, снял картуз и небрежным жестом кинул его на подоконник. Голос у него был глуховатый, и, хотя говорил он негромко, было слышно везде, даже «шар голубой» не мешал ему.

— Я вижу здесь товарищей и с Михельсона, и с Гантерта, и с Бромлея, — с удовлетворением сказал Скворцов-Степанов. — Значит, не всех удалось сожрать царским псам. Я к вам, товарищи, по поручению Московского комитета. Несмотря на все крики о разгроме, поднятые черносотенными газетами, всякими там «Днями», комитет жив и работает. Он предупреждает вас, товарищи, о несвоевременности новых выступлений сейчас — это только даст повод еще многих из нас отправить на каторгу и виселицу. Теперь, когда мы побеждены, — комитет не боится называть вещи их именами — нам предстоит снова собирать силы, собирать до тех пор, когда мы сможем нанести царизму сокрушительный удар…

Тщедушный чахоточный рабочий вскочил у окна, потрясая над лохматой головой кулаками.

— У меня братишку насмерть забили! Не петициями, а оружием надо биться за свободу!

Замолчав, Скворцов-Степанов выслушал гневный и полный боли крик и неожиданно мягко улыбнулся.

— Да, милый вы мой человек! — сказал он. — О каких петициях говорите? Никто не зовет вас подписывать петиции! Мы не собираемся идти на поклон к царю и не ждем от него милости… Но силы наши истощены в декабрьской борьбе, и теперь продолжать тактику вооруженного восстания — значит подставлять под удар всех оставшихся на воле… Подставлять без всякой надежды на успех. Вот вам пример. В июле этого года матросы в Свеаборге, а затем в Кронштадте и Ревеле выступили с оружием в руках. Центральный Комитет пытался остановить это стихийное и преждевременное выступление, но не сумел, не смог. И чем кончилось? Тем, что мы, ничего не добившись, отдали тюрьме и каторге сотни наших товарищей… Пройдет какое-то время, снова соберемся с силами, и тогда романовская империя рухнет. А пока, товарищи, надо сплачивать силы, изучать опыт декабря. — Иван Иванович взял стоявший перед ним стакан, выпил пива, с удовольствием вытер тыльной стороной руки висячие усы. — И нынче, товарищи, по-новому встает и вопрос о Второй думе. Ильич дважды приезжал в Москву, сейчас он призывает нас отказаться от бойкота Думы. Надо использовать трибуну Думы, чтобы рассказать правду о бедственном…