Неоновые Боги [ЛП]

возраст — это личное оскорбление.

— Да, именно так работает математика. — Сбавь тон, Персефона. Тебе нужна его помощь.

Перестань его подкалывать. Кажется, я ничего не могу с собой поделать. Обычно я лучше умею успокаивать людей, что заставляет быть их более склонными делать то, что я хочу. Гадес заставляет меня хотеть упереться пятками и прижиматься к нему, пока он не начнет извиваться.

Он поворачивается, чтобы посмотреть в окно, и тогда я замечаю, что он поставил приставной столик точно так же, как это было до того, как я его передвинула. Как это чудесно с его стороны. Это ни в малейшей степени не совпадает с бугименом Олимпа. Этот человек вышиб бы дверь и вытащил меня за волосы. Он был бы только рад принять мое предложение, вместо того чтобы смотреть на открытую дверь ванной, как будто я оставила свои мысли в ванне.

К тому времени, как он поворачивается ко мне, у меня на лице прочно застыло безмятежное, счастливое выражение. Аид сердито смотрит.

— Ты хочешь остаться здесь на три месяца.

— На самом деле, да. Мой день рождения шестнадцатого апреля. После этого дня я перестану

тебе надоедать. Я никому не буду мешать.

— Что это значит?

— Как только мой трастовый фонд окажется в моих руках, я подкуплю кого-нибудь, чтобы

вытащить меня из Олимпа. Детали не важны; важен тот факт, что я ухожу.

Он прищуривает глаза.

— Покинуть город не так-то просто.

— Как и пересечение реки Стикс, но я справился с этим прошлой ночью.

Он, наконец, перестает пялиться и изучает меня.

— Какую нелепую месть ты описываешь. Почему меня должно волновать, что ты делаешь? Как

ты сказала, ты не вернешься к Зевсу и своей матери, и я тот, кто забрал тебя у него. Оставлю я тебя здесь или нет, уйдешь ты сейчас или через три месяца, для меня это не имеет значения.

Он прав, и я ненавижу, что он прав. Зевс уже знает, что я здесь, а это значит, что Аид фактически держит меня за пороховую бочку. Я осторожно встаю, подавляя дрожь от ноющей боли, которую вызывает переноска веса на ноги. Судя по его прищуренным глазам, он все это видит, и ему это не нравится. Неважно, насколько холодным притворяется этот человек, если бы он действительно был таким холодным, он бы не усадил меня на своей кухне и не перевязал мне ноги, не завернул бы в одеяла вокруг меня, чтобы убедиться, что я согрелась. Он не стал бы бороться с собой, чтобы не толкнуть меня обратно на кровать, чтобы я не причиняла себе боль.

Я сцепляю руки перед собой, чтобы не ерзать.

— Что, если бы ты, так сказать, повернул нож?

Он наблюдает за мной так пристально, что у меня возникает истерическая мысль, что так, должно быть, чувствует себя лиса перед тем, как спустят собак. Если я побегу, он будет преследовать меня? Я не могу быть уверена, и потому, что я не могу быть уверена, мое сердце ускоряет свой ритм в груди.

Наконец, Аид говорит:

— Я слушаю.

— Оставь меня у себя до конца зимы. И все, что это влечет за собой.

— Не будь сейчас такой расплывчатой,

Персефона. Объясните подробно, что ты предлагаешь.